Чтение онлайн

– Как мыслишь, сколько башлей косой срубил на пареньке?

– Кусков полтораста, - посерьезнев, ответил Пичугин.

– Надо же!.. Башковитый он, - с завистью признал Баздырев.
– Ума палата.

– Выпьем за Роман Валентиныча!
– Пичугин растянул синеватые губы в ироничной улыбке.
– Чтоб он был живенький-здоровенький, чтоб на него муха не села!

После третьего стаканчика на столе появились горячие сардельки с отварным картофелем и зеленым горошком, а четвертый, завершающий, они запили консервированным компотом с кусочками ананаса.

– Раздавим еще пузырь?
– без особой охоты предложил Баздырев.

– Одного достаточно... Держи, подполковник выдал аванс.
– Пичугин достал из замшевой куртки две пачки стодолларовых купюр, стянутых красной резинкой, и кинул одну Баздыреву.
– По десять кусков, как в аптеке.

В действительности Затуловский дал ему 25 тысяч долларов, но Пичугин поделил эту сумму сообразно со своим пониманием справедливости.

– А карточный должок?
– напомнил Баздырев.

– Нет слов!
– Пичугин отсчитал еще тысячу двести.
– За мной сороковник.

– Вот теперь аптека!
– Баздырев сложил выигрыш стопочкой и присоединил к пачке.

– Гринь, на что потратишь баксы?
– усмехаясь, полюбопытствовал Пичугин. Для понта прошвырнешься за границу?

– Чего я там забыл?
– Баздырев брезгливо сморщился и, обильно сдабривая косноязычную речь матом, поделился впечатлениями от недавней командировки в ФРГ.

Питерские контрабандисты заимели зуб на хозяина антикварной лавки в Западном Берлине, уличив его в утаивании выручки за переправленные туда иконы. Убивать торговца они сочли преждевременным, он еще мог одуматься и принести пользу, поэтому Баздырев, зимой подрядившийся за 2 тысячи марок чистоганом на недельку смотаться в Берлин, перед вылетом получил четкое указание заказчика для профилактики отдубасить зарвавшегося жида, однако зараз ломать не больше двух конечностей. Честь по чести отработав контракт в день прилета, он пошел в ресторан на Александер-плац, запомнившийся ему еще со времен действительной службы на складе горюче-смазочных материалов Западной группы войск, и - надо же!
– нарвался на двух потрясных шалав из Львова, которые подмешали клофелин в водку и обчистили бывшего соотечественника до нитки. Очухавшись на откосе железной дороги в Потсдаме, он - е-мое!
– обнаружил в карманах только загранпаспорт с обратным билетом на фиксированную дату и шесть с чем-то марок мелочью. Но не пропал - над ним сжалилась одинокая дворничиха Грета, хоть и чистокровная немчура, однако, как подчеркнул Баздырев, душевная очень женщина. Кроме основного места работы, Грета мыла полы на киностудии, нянчилась с жившим по соседству паралитиком и, возвращаясь домой на ночь глядя, жаловалась Баздыреву: она настолько выбивается из сил, что перед сном не всегда успевает занести в книжку расходы.

– Не поверишь, Олежка!
– удрученно восклицал Баздырев.
– Не она одна, а вся ихняя немчура ведет на дому копеечную бухгалтерию. Е-мое! Да на хрен мне такая житуха?

Этот эмоционально окрашенный рассказ Пичугин слышал от Баздырева по меньшей мере раз десять в "Холисе" и еще столько же в Рощине, но подавил зевок, чтобы не обижать приятеля. Согласившись с тем, что скопидомство не свойственно русскому человеку, он решил изменить тему разговора и задался вопросом: стоит ли рассказывать Грине про подвал?

Сегодня днем, когда Пичугин, высадив Баздырева в Серове, дожидался приезда посредника с деньгами в перелеске под Тарасовкой, Роман Валентинович от нечего делать познакомил его с историей подвала. Снимая дачу, Затуловский прельстился ее уединенным расположением, а еще - добротным подвалом. Площадью три с половиной на пять метров при высоте в два с лишним метра, подвал как нельзя лучше отвечал целям операции. Правда, Затуловского несколько озадачило бросавшееся в глаза несоответствие между качеством подвала и дачи - последнюю сварганили по принципу: тяп-ляп и готово. Но тронувшийся умом владелец в минуту просветления прояснил картину. Дело в том, что роскошный подвал сооружал вовсе не он, а богатый лесопромышленник из Хельсинки, некогда, по слухам, построивший здесь, на поляне, редкой красоты коттедж, который, вполне возможно, простоял бы доныне, не покажись Сталину, что граница с Финляндией проходит слишком близко к Ленинграду. Частная собственность лесопромышленника, на краткий миг ставшая общенародным достоянием, попала в руки советских граждан из породы перекати-поле, собравших самогонный аппарат и в одночасье спаливших коттедж дотла. Уцелел только подвал. Заброшенное пепелище поросло иван-да-марьей и пребывало бы в забвении по сию пору, если бы один из отцов города на Неве ненароком не подхватил триппер, из-за чего власть имущему страстотерпцу спешно потребовался лекарь, умевший держать язык за зубами. Исцелившийся вельможа, как золотая рыбка из сказки, с партийной прямотой спросил у врача: "Чего тебе надобно?" А придурочного лекаря хватило лишь на то, чтобы промямлить жалкие словеса про участок где-нибудь в живописном местечке. Так над подвалом снова возникла дача...

Убрав со стола грязную посуду, мытье которой было уделом Баздырева, они расстелили газету и начали играть в "двадцать одно", чем изо дня в день скрашивали досуг.

– Сколько на кону?
– поинтересовался Пичугин, получивший туза на первой сдаче.

– Стольник.

– Иду на двадцатник.
– Прикупив даму, Пичугин задумался.

– Олежка, телись,- поторопил Баздырев.

– Давай еще карту, - нервничая, сказал Пичугин и, открыв девятку, с раздражением швырнул карты на стол.
– Вот блядство!. Перебор...

В течение получаса игра шла вяло и, по обоюдному признанию, так и не заладилась.

– На заборе сидит заяц, нескладуху он поет...
– Баздырев вздохнул. Врезали вроде не хуже вчерашнего, а азарта как не бывало. Отчего игра не вытанцовывается?

В отличие от Баздырева, профана в психологии, Пичугин догадывался, где собака зарыта. Раньше они, не рассчитываясь, без оглядки резались в "очко" под честное слово, а сегодня живые деньги сковывали игроков, оказывая на них дисциплинирующее воздействие.

– Пора отлить, - потягиваясь, сообщил он.

– Выйти с тобой?
– спросил Баздырев. По инструкции Затуловского при походах в уборную каждый раз следовало подстраховывать товарища, не выпуская его из поля зрения.

Пичугин небрежно отмахнулся и вышел на крыльцо, откуда пустил струю, целясь в валявшиеся внизу консервные банки. Все вокруг тонуло во тьме, однако свет уличных фонарей бликами отражался от белой жести и упрощал наводку. Облегчившись, Пичугин посмотрел на часы и поспешил обратно, чтобы успеть к вечернему, восьмичасовому выпуску телевизионных "Вестей". В комнате, примыкавшей к кухне, он включил черно-белый "Горизонт" и присел на облезлый плюшевый диван.

– Как мыслишь, долго нам еще куковать в Рощине?
– из кухни спросил Баздырев.

– Суток десять, в крайности - две недели.

– Косой тебе говорил?

– Подполковник уверен, что освобождение паренька разом подхлестнет родичей, - объяснил Пичугин.
– Им захочется побыстрей получить тетку, и они не станут жадничать, отстегнут баксы... Гринь, а чем тебе здесь плохо?

– Надоело говно за ней выносить, - ворчливо отозвался Баздырев, моя в тазу посуду.
– Сколько башлей косой намеревается срубить за тетку?

– Дешевле, чем за пятьсот кусков, не отдаст.

– Полмильона за бабу? Е-мое! Да что в ней особенного - дырка в промежности, что ли, не вдоль, а поперек? По мне, ни одна баба таких обалденных башлей не стоит! Им всем красная цена - полста баксов!

83. НЕ ПОМИНАЙТЕ ЛИХОМ

В субботу, 24 сентября, Вороновский с самого утра томился в ожидании свежей информации. Два дня назад Кацо запросил за Лену полмиллиона, в ответ на что Алексей Алексеевич, вопреки четким указаниям Вороновского, с ослиным упрямством назвал сумму в 400 тысяч долларов как предел, выше которого, мол, не о чем говорить. Вороновский потребовал объяснения, а Алексей Алексеевич стал в позу, доказывая, что его действия подчинены одной цели - получить заложницу живой. Четыре-пять лишних дней, по его словам, ничто в сравнении с тем, что уже пережила Елена Георгиевна, в то время как Кацо в явном цейтноте, ему позарез нужны деньги. Это объяснение Вороновский признал несостоятельньм и в резких тонах заявил, что не потерпит дальнейших оттяжек - в субботу, когда Кацо снова позвонит в Комарове, надо соглашаться на любые условия. Легко сказать - еще пять дней. А каково месяц просидеть взаперти, не представляя себе, чем все закончится?

Телефонная трель раздалась в половине одиннадцатого.

Вороновский рывком схватил трубку и, услышав голос Алексея Алексеевича, нетерпеливо прокричал:

– До чего вы договорились?

– Он еще не выходил на связь. Виктор Александрович, я звоню по другому вопросу. К вам приехала Анна Наумовна Цымбаревич. Будете беседовать с ней?

– Цымбаревич?
– Фамилия посетительницы не вызвала у Вороновского каких-либо ассоциаций.
– Узнайте, что ей нужно, и под благовидным предлогом избавьтесь от нее. Задача ясна?