Чтение онлайн

– Сашенька, это я - дядя Леша!

Саша часто-часто закивал, давая понять, что узнал его голос.

Уронив пакет с долларами на пепельно-серый мох, Алексей Алексеевич опустился на корточки и принялся разматывать ленту, стягивавшую руки мальчика, растроганно приговаривая:

– Теперь ты со мной, со мной. Никому тебя не отдам. Пистолет при мне пристрелю любого, кто к нам сунется.

Саша замычал.

– Сейчас, сейчас...
– Высвободив руки мальчика, Алексей Алексеевич переключился на ноги.
– Черт, запутали тебя, гады!

Саша поднял обе руки и, застонав, рывком отлепил клейкую ленту со рта.

– Обожди, я помогу.
– С этими словами Алексей Алексеевич разогнул спину и, стараясь не причинять боли, начал ногтями отслаивать ленту у Саши на виске. Но будет больно. Не потерпишь до дому? А там возьмем таз с горячей водой, распарим и...

– Быстрее, - торопил Саша.

Алексей Алексеевич рванул ленту, выдрав у Саши добрую половину бровей.

Сморщившись, Саша заморгал и бросился к нему на грудь. Они обнялись и, взявшись за руки, побежали к перекрестку.

Через десять минут, сидя в "девятке", резво мчавшейся к Зеленогорску, Саша рассказывал о том, что с ним было. После того как остановивший их гаишник пустил в лицо струю газа, он пришел в себя затемно, когда двое в масках по лестнице втащили его на второй этаж деревянного дома и заперли в клетушке с окном, наглухо закрытым ставнями. Хоть в ставнях и были жалюзи, но из-за сильного наклона даже в солнечные дни через щели почти не пробивался свет и рассмотреть что-либо снаружи ему не удалось. Из клетушки его больше не выпускали, объяснив, что оправляться он должен в ведро. С мамой он все это время не виделся, даже маминого голоса не слышал, - ее, должно быть, заперли где-то внизу. Мыться не давали, а кормили дважды в сутки - утром и вечером. По лестнице поднимался человек в шерстяной маске, ключом открывал дверь и безмолвно, ставил на табуретку кружку с чаем, хлеб и тарелку фасоли в томатном соусе либо с кусочком вареной колбасы, либо с сосиской. Этот же человек через день опоражнивал ведро. Спал Саша на коротком топчане, поджимая ноги и с головой укутываясь ветхим байковым одеялом. Ночами от холода пробирало так, что зуб на зуб не попадал, но после его просьбы человек в маске принес засаленный, дурно пахнувший ватник, которым Саша оборачивал зябнувшие ноги. В изголовье топчана висело разбитое бра с сорокаваттной лампочкой, так что он мог читать. На полу клетушки там и сям валялись старые номера "Роман-газеты"...

– Саша, ты запомнил того гаишника?
– остановил его Алексей Алексеевич, отнюдь не склонный к беседам о литературе.
– Как он выглядел?

– Вашего роста, круглолицый, на погонах три звездочки.

– Какие звездочки - большие, маленькие?

– Старший лейтенант, - пояснил Саша.
– На вид лет тридцать, не меньше.

– А еще что запомнилось? Ты вот что - зажмурься и вообрази, что он сейчас подходит к тебе.

– Дядя Леша, не могу.
– Сашу передернуло.
– Противно.

– Ты все же пересиль себя, вспомни. Нам это пригодится.

– Нос картошкой, глаза - зеленые, нахальные, навыкате, - нехотя перечислял приметы Саша.
– Голос хриплый, прокуренный. Пальцы - толстые, волосатые, с квадратными, круто загнутыми ногтями.

– Молодец, - с теплом в голосе произнес Алексей Алексеевич.
– Видишь, сколько всего запомнил.

– Он же каждый день приносил мне поесть. Стоит над душой и держит в руке вторую сосиску, дожидается, что я попрошу добавку.
– От досады на себя самого Саша помотал головой.

– Так это один и тот же?

– Факт.
– Саша повернул к себе зеркальце заднего вида и всмотрелся в свое отражение, осторожно притрагиваясь пальцем к верхней губе.
– Саднит... Отлеплял ленту и все волоски выдрал с левой стороны. Под носом и справа остались, а здесь...

– Нашел о чем жалеть!
– бодро воскликнул Алексей Алексеевич.
– Сегодня я тебя в первый раз побрею. После всего, что тебе довелось хлебнуть, ты уже полноправный мужчина. А брови сами отрастут, даю слово... Ты чего это скис?

– Дядя Леша, есть очень хочется.

– Дотерпишь до Комарова?

– Мне бы булочки с маслом.

– Это я тебе обеспечу!

Свернув в Зеленогорске к стоянке машин у бензоколонки, Алексей Алексеевич взял Сашу за руку и повел в магазин, где купил пачку финского сливочного масла и круг одесской колбасы. За углом, в хлебном киоске, к покупкам прибавился свежий батон, который Алексей Алексеевич перочинным ножиком разрезал во всю длину и обильно намазал маслом.

– Действуй, - ласково сказал он, глядя на осунувшееся мальчишечье лицо. Лопай на здоровье.

За те пять или шесть минут, что они ехали до резиденции, Саша умял батон до последней крошки, а от одесской колбасы осталась только кожура.

Въезжая в ворота, Алексей Алексеевич не удержался и трижды победно просигналил. Не успел Саша выйти из машины, как его едва не сбил с ног эрдельтерьер Яков. Ошалевший от радости, пес бросался на Сашу, упираясь лапами в грудь и мягко хватая зубами за руки, и не отставал до тех пор, пока из дома не выбежал Вороновский.

– Дядя Витя!
– Саша шагнул навстречу, из глаз его брызнули слезы.
– Дядя Витечка!

Вороновский прижал к себе мальчика, обхватив обеими руками.

– Дядя Витечка, что... что с мамой?
– по-детски всхлипывая, спросил Саша.

– Тебя выручили - и маму выручим.
– Успокаивая Сашу, Вороновский ладонью поглаживал его острые лопатки.

– А как моя школа?

– В Кембридже знают, почему ты задержался, относятся к тебе с глубоким сочувствием, - заверил Вороновский, похлопывая Сашу по спине.
– Все будет в порядке.

Стоило Саше отстраниться от Вороновского, как Яков снова бросился к нему с намерением облизать с головы до ног.

– Яков, будь добр, оставь Сашу в покое!
– строго сказал Вороновский, безуспешно пытаясь поймать пса за ошейник.

Саша присел и обнял пса за шею. Извернувшись, пес лизнул Сашу в ухо.

– Сашенька, голубчик, чем тебя угостить?
– спросила подошедшая сзади Лариса.

– Здрасьте, тетя Лара!
– Выпрямившись, Саша поклонился кухарке.
– Мне бы сперва помыться, я же весь грязный.

Лариса увела Сашу в дом, а Алексей Алексеевич доложил Вороновскому подробности происшедшего обмена.

82. ПОДВАЛ

Тусклая лампочка под потолком скудно освещала три голые стены из грубо отесанных гранитных камней на цементном растворе и крутую деревянную лестницу без двух нижних ступеней, тогда как четвертая стена с дощатыми полками наполовину скрывалась в тени. На запыленной верхней полке поблескивал алюминиевый котелок с водой, а под ней, зарывшись в ворох ветоши, на досках лежала неузнаваемо изменившаяся Лена. Поверх летнего платья на ней была изодранная, задубевшая телогрейка с насквозь прожженным рукавом, шею укутывали заляпанные белилами солдатские галифе, а голову покрывала съехавшая на глаза шапка-ушанка со срезанными тесемками. Ее грудь то и дело раздирал надсадный, удушающий кашель.