Чтение онлайн

– Вкус у нее странный.
– Затуловский слегка оживился.
– Эдит предпочитает "Утреннюю почту", "Кабачок тринадцать стульев", вечера артистов оперетты и спортивные передачи. Особенно фигурное катание, хоккей и футбол.

– Мои любимые передачи...
– изменившимся голосом сказал Малоешко.
– Рома, не в службу, а в дружбу, обождите еще пару деньков. Придется мне, видно, принять кое-какие меры...

28. КУЗЬКИНА МАТЬ

К середине октября в предварительном следствии по делу о мошенничестве почти все, можно сказать, устаканилось, причем совсем не так, как хотелось Судакову. Именно поэтому, прежде чем взяться за составление обвинительного заключения, майор окинул мысленным взором события прошедших полутора месяцев, чтобы хладнокровно решить, насколько точно он определился в сложившихся наперекор его воле обстоятельствах.

По букве и по духу закона следователь обязан объективно, без какого бы то ни было предубеждения относиться к каждому, с кем приходится работать, однако есть и человеческий фактор, который трудно, а подчас и невозможно преодолеть. Говоря начистоту, из проходившей по делу троицы только неказистый, простодушный, жестоко обделенный жизнью Парусов вызывал к себе жалость, в то время как два образованных, лощеных красавчика, Вороновский и Холмогоров, оба баловни судьбы, по всей видимости, сверх меры пресыщенные успехом у женщин, казались майору изуверами. Но если в случае с Холмогоровым, слизняком, позорной бородавкой на здоровом теле советской молодежи, майору удалось все-таки пересилить себя, то с Вороновским вышло наоборот - день ото дня в душе Судакова крепла лютая ненависть к отщепенцу, осмелившемуся держаться на следствии с эдакой интеллигентской нагловатостью, отчего майора без преувеличения бросало в дрожь. Началось с того, что еще на первом допросе Вороновский не соизволил подписать протокол, предложив ему, Судакову, сперва исправить все синтаксические и орфографические ошибки. А дальше и вовсе пошло-поехало: нахально дымя американскими сигаретами, Вороновский либо не считал нужным отвечать на поставленные ему вопросы, либо снисходительно отшучивался, тем самым болезненно уязвляя и без того растревоженное самолюбие следователя.

"Ладненько, - стиснув зубы, сказал себе Судаков.
– Раз не хочешь по-хорошему, я тебе покажу кузькину мать!"

Лишь наивные, очень далекие от советской юстиции люди думают, будто взятие обвиняемого под стражу надобно для того, чтобы тот не мог, во-первых, скрыться от наказания, во-вторых, продолжать преступную деятельность и, наконец, в-третьих, воспрепятствовать установлению истины по уголовному делу. Это все, по правде сказать, теория, а он, майор Судаков, будучи практиком, назубок знает, что в аресте гораздо важнее другое - поместив мерзавца за решетку, где заключенные содержатся как сельди в бочке, расчетливый следователь деморализует преступника, подавляет его способность к сопротивлению и исподволь выводит на чистую воду посредством внутрикамерной обработки.

Делается это просто - заранее нацеленный оперчастью изолятора, сокамерник из числа бывалых по-отечески внушает новичку, что для его же пользы надобно все поведать товарищам по несчастью, они, дескать, надоумят, подскажут, поделятся опытом. Таких добровольных помощников в местах заключения хоть пруд пруди, вербуют их без проблем. Нынешним летом ушлый опер из "Крестов" похвастал ему, Судакову, что склонил к негласному сотрудничеству зека, страдавшего геморроем, всего за одну упаковку свечек для задницы ценой в 22 копейки.

Так вот, если новичок поддается на уговоры, все в порядке, он готов осведомитель оповещает опера, а тот передает информацию следователю. Когда же уговоры не дают положительного результата, к строптивцу для начала применяют меры дисциплинарного воздействия в виде лишения продуктовых передач от родственников, отлучения от тюремного ларька и помещения в карцер, а если и это не помогает, его переводят в так называемую пресс-хату для силового внушения. "Прессование" бывает разное: могут избить для острастки, могут покалечить, могут "опустить", превратив в педрилу. Естественно, что коренные жители пресс-хаты в порядке поощрения отмечаются не свечками от геморроя, а чем-то существенным, вроде водки или женщины, которая подсаживается к ним на всю ночь. Жизнь есть жизнь, здраво рассуждал Судаков, как аукнется, так и откликнется.

"Кузькина мать", по его терминологии, означала безотлагательный перевод Вороновского в пресс-хату, для чего майор обратился к равному по званию оперативнику, занимавшему третье по величине место в администрации изолятора "Кресты".

"Мы уже перевели его", - выслушав просьбу Судакова, с загадочной усмешкой сообщил оперативник. "Туда?" - обрадовался Судаков, готовясь к признательному рукопожатию. "Да нет, содержим его теперь с бывшими сотрудниками правоохранительных органов".
– "В честь чего?" - возмутился Судаков. "В бытность студентом-вечерником твой Вороновский работал секретарем в нарсуде и, согласно инструкции, должен содержаться в камере спецконтингента".
– "Но я же хотел вовсе не этого!" - обескураженно пробубнил Судаков, чувствуя, что почва уходит из-под ног: камера спецконтингента отличалась от пресс-хаты как небо от земли! "Ничем не могу помочь, - ответил оперативник, позевывая от скуки. Пусть твои хозяева свяжутся с моими, хотя... Так и быть, по старому знакомству шепну тебе, Судакевич, - зряшная это затея".
– "Почему?" Вместо ответа оперативник выразительно поглядел на телефонный аппарат, после чего дальнейший разговор напрочь утратил смысл.

По всей видимости, Вороновский либо стукач КГБ, либо у него где-то наверху есть волосатая лапа, которая не даст в обиду, с огорчением заключил Судаков, вынужденно смирясь с поражением. А дней десять спустя его предположение насчет волосатой лапы подтвердилось - Судакова вместе с Малоешко вызвали на ковер к начальству, где им было ведено кончать канитель и не позже ноябрьских праздников передать дело Вороновского в суд. "На душе - как кот насрал, - со вздохом признался Судаков старому однокашнику.
– Представляешь, Лева, каково мне пускать изощренного преступника под суд с одним эпизодом, когда точно известно, что он наворотил столько дел!" - "Из Баку по-прежнему ничего нового?" - спросил Малоешко. "Как они сообщили, что Магомедов в Кировабаде по указанному нами адресу не проживал, так все, глухо".
– "Тогда чего же ты хочешь, друг Максимка?
– Подрагивая щеками, Малоешко неодобрительно покачал седой головой.
– Волынить до морковкина заговенья? Пусть у тебя один эпизод, зато доказан он всесторонне, как в учебнике. Другой бы на твоем месте гордился, что лично обезвредил такого пройдоху, как Вороновский, а ты, неуемный, лезешь в бутылку. Садись писать обвинительное, а уж я позабочусь, чтобы тебя отметили в приказе по Главку..."

С начальством особо не поспоришь, это ясно всякому, кто приучен к дисциплине, но человеческий фактор в душе майора восставал против мнения власть имущих, настойчиво требуя отмщения. Два дня подряд Судаков до ряби в глазах вчитывался во вдоль и поперек изученные документы в поисках упущенной зацепки и нечаянно набрел на нечто вроде бы перспективное, при умелом использовании позволявшее не только квалифицировать преступные деяния Вороновского по четырем статьям УК РСФСР вместо двух, но и подвести отщепенца под конфискацию имущества, что сразу взбодрило утомившегося майора. "Теперь ты у меня запоешь, умоешься кровавыми слезами, узнаешь, что такое кузькина мать!
– твердил он, показывая сдвоенный кукиш Феликсу Дзержинскому.
– На-ка, выкуси!"

Прежде чем допрашивать Вороновского, Судакову следовало для верности обмозговать возникшую у него задумку с Малоешко, но Затуловский настолько задурил голову Льву Климентьевичу продажей обезьянки Эдит, что подполковник забросил все дела и с утра до ночи мотался по городу, то доставая за полцены некондиционный цветной телевизор на радиозаводе имени Козицкого, то собирая какие-то справки в десятках учреждений. Во всяком случае, секретарша Тоня прямо сказала Судакову, что товарища подполковника лучше не злить, отвлекая по пустякам.

Дожидаться Малоешко не было резона, и Судаков отправился в следственный изолятор. В "Крестах" он, как всегда, испытал моральное удовлетворение от надежной работы электроблокировочного устройства в проходной - стоило открыться наружной двери накопителя, как внутренняя дверь сама, без вмешательства человеческих рук, замыкалась засовом, наглядно демонстрируя могущество советской инженерной мысли, - и, кивнув знакомому прапорщику, подал заявку в окошко приемной. Доставить Вороновского обещали не раньше чем через полчаса, поскольку его камеру по расписанию вывели на прогулку, и, чтобы как-то убить время, Судаков приблизился к кумачовой доске "Наши передовики социалистического соревнования", привлеченный фотопортретом разбитной грудастой молодки с погонами младшего сержанта внутренней службы.

К женскому персоналу "Крестов" майор относился с состраданием, зная, что девчата идут сюда не от хорошей жизни. Контролер-первогодок, кроме ленинградской прописки, койки в тесном общежитии и бесплатной форменной одежды, получал всего-навсего полтораста рублей в месяц, мужчин на такую зарплату оглоблей не загонишь, оттого и вербовали в сельской местности девушек-лимитчиц, дуря им головы пустыми городскими соблазнам". Молоденьким дояркам и птичницам, по всей видимости, мнилось, будто ждет их здесь рай земной, а на поверку выходило хуже некуда: по-крестьянски привычные к тяготам, они день-деньской нюхали тюремную вонь, от которой не вдруг отмоешься, и вдобавок беременели от кого попало. Поневоле задумаешься - стоило ли менять шило на швайку?