Чтение онлайн

Самолет наш сделал несколько промежуточных посадок для заправки горючим и утром 2 августа приземлился в центре провинции Синьцзян — городе Урумчи. Здесь мы впервые смогли размять ноги. Командир самолета объявил, что в Урумчи переночуем. Был уже вечер, нас отвели в китайский глинобитный, изнутри выбеленный известкой домик — фанзу, покормили горячей лапшой — гуамянцзы. А [203] ложек не дали. Вместо них вручили каждому по две деревянные палочки. Неловко пытаясь прихватывать палочками скользкую лапшу, мы не столько ели, сколько смеялись и шутили друг над другом. Легли спать и только утром заметили, что в окнах ничего не видно — они заклеены белой бумагой. Стекло здесь до сих пор предмет роскоши. Вышли на улицу умыться, а нас уже ждут. Большая толпа — китайцы, монголы, дунгане — стоит вокруг. Мало того что просто смотрят. Стал я чистить зубы пастой, придвинулись любопытные, протягивают руки — дескать, дай попробовать. Выдавил я пасты одному, в мусульманской чалме, он сунул в рот, почмокал, сказал окружающим: «Тин хао! Тин хао!» То есть «Очень хорошо!».

Осмотрелись мы, но смотреть-то особенно не на что. Кругом домишки глинобитные, из того сорта, который у нас называют хибарами. Зелени никакой нет, одни пыльные колючки. Земля как камень. Ветер гоняет пыль столбами. Единственная отрада для глаз — величественные горные кряжи вдали.

Тогда Синьцзян был, наверное, одной из самых отсталых провинций Китая. По крайней мере, у нас, проехавших страну с северо-запада и до юга, сложилось такое впечатление. Синьцзян да и ближние к нему провинции жили еще феодальным укладом. Китайская буржуазно-демократическая революция 1911 года, свергнувшая власть императора, не затронула эти глухие углы. Обошла их и национальная революция 1925–1927 годов. Этот дальний северо-запад с его редкими селениями и кишлаками, разбросанными среди могучих гор и бескрайних пустынь, жил, как и сотни лет назад, в странном смешении мусульманских и китайских обычаев. Князья и ханы имели гаремы в сотни жен. По утрам такой властитель лично наблюдал, как провинившемуся рабу отрубали кисти рук или стопы ног, а вечером с умным видом рассуждал с китайским ученым-схоластом о том, почему «в эпоху Инь верховное божество называлось «ди», а в эпоху Чжоу — уже «тянь».

Ханы, князья и губернаторы провинций Северо-Запада имели собственные армии, печатали собственные деньги, собирали налоги на содержание своего двора, войска и чиновников. Власть центрального правительства, в данном случае правительства Чан Кайши, была чисто формальной. Если местный правитель не хотел выполнять то или другое решение, он просто не выполнял его, и Чан Кайши делал вид, что ничего не заметил. [204]

В общем-то, эти местнические тенденции, пренебрежение интересами всей нации в угоду интересам «своей» провинции или определенной генеральской группировки были характерны не только для Северо-Запада, и у нас еще будет повод вспомнить об этом на конкретных примерах боевых событий 1939–1940 годов на китайско-японском фронте. А сейчас вернусь к нашему воздушному путешествию.

4 августа мы приземлились на аэродроме города Ланьчжоу. Большой, огражденный глинобитными толстыми стенами город стоит у истоков реки Хуанхэ — крупнейшей водной артерии Северного Китая. К северу, в сторону Монголии, простираются полупустынные степи и песчаные пустыни. Оттуда дуют иссушающие ветры, их дыхание мы почувствовали, едва вышли из самолета. Два главных впечатления оставил у нас этот город. Не улицы, а сплошной базар. Кажется, торгуют все — и стар и млад. Кроме магазинов, магазинчиков и лавчонок есть еще масса лотошников. Крик и шум с утра до вечера. Покупателей меньше, чем продавцов.

А еще поразили нас рикши. Да, мы читали о них. Но увидеть — совсем иное дело. Тощий, одетый в пропотевшее рванье мужчина, впрягшись в коляску, бежит, перебирая босыми ногами, а в коляске, тыча ему в спину тростью, развалился толстый, в пестром шелковом халате китаец. Рикша бегает так целый день, а заработки мизерные. На чашку-другую риса, не более. Редко кто из них доживает до тридцати лет. Чаще всего умирают на ходу, впряженные в эти двухколесные фаэтончики. А сколько оскорблений, унижения и прямых побоев претерпевает бедолага! Ведь рикша — презираемая профессия, хотя их услугами пользуются все.

В Ланьчжоу китайские власти задержали нашу группу на десять дней, объявили карантин. 14 августа подали автомашины, и далее на юго-восток мы ехали уже горными дорогами. Это бывшие караванные тропы, кое-как приспособленные к веку машинной техники. На такой дороге два встречные машины едва разминутся. Едешь сотни километров по горным карнизам. С одной стороны уходит ввысь скальная стена, с другой — бездонные пропасти. Даже местные шоферы не рискуют развить скорость более 10–15 км в час, а когда рискуют и хотят порисоваться, то получается как у нас на выезде из Ланьчжоу, когда мне пришлось силой взять управление машиной из рук шофера. Затормозили над краем пропасти. Оба набили себе громадные синяки и шишки и в наступившей тишине слушали, как большие и малые камни сыпались из-под колес и долго стучали где-то там, в глубине, по уступам. [205]

Расстояние от Ланьчжоу до главного города провинции Шэньси — Сиани проехали за трое суток. Чем ближе к Сиани, тем чаще встречались длинные вереницы носильщиков, тащивших на бамбуковых палках-коромыслах тяжелые военные грузы. Шли пехотные колонны, легкая артиллерия, в том числе и советские полковые пушки. Солдаты одеты по-летнему — белая рубаха, белые короткие штаны, на голове соломенная шляпа, на ногах тапочки, а многие просто босиком. Мне, видевшему впервые китайскую армию в ее буднях, бросилась в глаза убогость солдатской одежды. И дело тут не в ее простоте, а в предельной изношенности. Все грязное, рваное. Вроде бы не солдатский строй на походе, а толпа нищих, правда молодых. В общем, не впечатляет, мягко говоря.

Мы въезжали в район боевых действий, где фронт против врага внешнего — империалистической Японии — соседствовал с фронтом внутренним, с фронтом гражданской войны между войсками гоминьдана и Компартии Китая. И хотя мне довелось работать в качестве советника далеко от этих мест, думаю, нелишне сказать несколько слов именно об этом районе, так как сложность и противоречия военно-политической обстановки в Китае тех лет здесь проступали особенно явственно.

Еще в первой половине 30-х годов войска Компартии Китая, совершив поход с юга страны на север, очистили от чанкайшистов северную часть провинции Шэньси и создали свою базу с центром в городе Яньань. В Китае этот район называли Пограничным (затем Особым), потому что он был расположен на границах нескольких провинций. Отсюда и третье его название Шэньганьнинский — то есть по начальным слогам провинций Шэньси, Ганьсу, Нинся. Гоминьдановцы плотно блокировали район, пытались его ликвидировать, и борьба на этом фронте гражданской войны продолжалась вплоть до лета 1937 года, когда японцы начали военное вторжение в Северный Китай, затем в Центральный и Южный. Под давлением различных китайских общественных кругов, в том числе и части своего генералитета, Чан Кайши заключил соглашение с КПК о совместной борьбе против агрессора — империалистической Японии. Однако, по существу, это соглашение в главных своих пунктах осталось на бумаге.

Вот лежит передо мной карта — схема этого района, она публиковалась в разных советских изданиях. На первый взгляд, все ясно — гоминьдановские армии со всех сторон окружили Особый район, а с севера к нему вышли и передовые [206] части японцев. Это конец 1939 — начало 1940 годов. Как раз в то время, о котором веду речь. Попытаюсь немного раскрыть эту схему. Заглянем в кружки и овалы, обозначающие дивизии и армии, и увидим, что все здесь очень непросто.

Начнем с северо-запада. Эту границу Особого района блокирует кавалерия трех Ма, так называли их в Китае. Это три брата, три китайских мусульманина, три генерала чисто феодального склада. Причем старший Ма (40 тысяч конницы) враждует со средним Ма (15 тысяч конницы) из-за того, что последний разграбил транспорт с оружием, который Ма-старший закупил у японцев. Для всех трех Ма глава Центрального правительства Чан Кайши просто один звук, они и его во внимание не принимают. А придвинули свои войска к Особому району только потому, что коммунистов считали куда более опасным врагом для своей провинции Нинся, чем гоминьдановцы. Япония для феодального клана Ма — выгодная клиентура, и теперь, когда японские войска придвинулись вплотную, можно сбывать им шерсть и прочие продукты скотоводства без опаски, что по пути караваны разграбят китайские генерал-губернаторы соседних провинций.

С северо-востока Особого района, в излучине реки Хуанхэ, дислоцировались кавалерийские соединения маньчжурского генерала Ма Чжаньшаня. В свое время, в 1931 году, когда японцы вторглись в Маньчжурию, Ма Чжаньшань был одним из немногих маньчжурских военачальников, которые попытались оказать японцам сопротивление. С остатками своих войск он отступил в Северный Китай и впоследствии продолжал вести бои с японцами, не вступая с ними ни в какие контакты. В общем, такие, как он, среди старого китайского генералитета — исключение.

Противоположностью ему был его сосед по блокаде коммунистического района генерал Янь Сишань — глава провинции Шэньси. Он блокировал Особый район с запада, и хотя японцы захватили почти всю Шэньси, Янь Сишань держал эмиссаров Чан Кайши на почтительном расстоянии от своей армии, ибо считал, что с японцами он все же легче договорится, чем с Чан Кайши.

Наконец, с юга, юго-востока и юго-запада границы Особого района блокировала 1-я армия Ху Цзуннаня. Это гоминьдановская, то есть Центрального правительства, армия. Сам генерал считался одним из молодых и самых перспективных. Чан Кайши поставил перед ним задачу ликвидировать Особый район и уничтожить КПК. И те подкрепления, [207] которые мы, подъезжая к Сиани, считали идущими на фронт против японцев, на самом деле шли к Ху Цзуннаню. Он готовил и в конце 1939 года осуществил очередную (и опять неудачную) попытку разгромить Особый район как базу войск китайской Компартии.