Чтение онлайн

— Были симптомы? — спросила она между слов.

— Да, были, — кивнул Филген и распластался в кресле. — Но он отрицал лечение. Я и не особо настаивал. Знаешь, какие слухи были, мол, только калечат там, в госпиталях всяких. И доктора никудышные. А вообще, мы же так… Общались из-за того, что отец и сын, но мне стало жалко. Так жалко, что я заплакал. И, боже, это невыносимо! — сорвался он на восклицание. — Невыносимо то, что я один, и эта мысль… Я застрелюсь, если еще раз подумаю так! Почему? Почему? — всхлипывая, шептал он. — Хотел, как лучше, я же все делал… Знаешь ли ты, как я пытался? А он непробиваем был. Как мама исчезла куда-то, то все. И сыном я перестал быть. Всякий раз я думал о других! Всегда об отце, о том, чтоб он не грустил. А теперь как… к-как тварь какая-то эгоистичная. Ненавижу таких, но не хочу себя ненавидеть. Лучше, как он, только намеренно… Все умирающие жить хотят, и отец хотел. А что с нами станет? — в глазах его блеснули слезы. — Что со мной? Все узнают и будут давить, душить… Да я сбегу! Заберу наследство, и…

Дыхания не хватило. Резко оборвав мысль, он потер кулаком глаза и отвернулся в смятении. «Стыдно, — внушал он себе, перебирая пальцами. — Стыдно разводить эту драму. Ни к чему. Розалинда не поймет, нет… Обвинит меня в чем-то. Может, в излишних чувствах, не знаю… Зря я приехал». Вскоре юноша стал упрекать себя, разрезать застывшую кровь на ранах, мучить, не силясь обернуться. Что же она подумала? Какое выражение ее лица? Он так хотел увидеть и удариться вновь о позорное дно, но жалость к себе — единственное, что держало его на привязи. И тут послышался тихий, раздельный голос: или показалось? Затем стук по полу. Не сдержавшись, он быстро похлопал ресницами и поглядел искоса: светлое, жалостливое лицо. Большие глаза выжидающе впились в него, будто вцепившись в жертву. Наивность взгляда, тоненькие, изогнутые в сожалении брови — все это виделось, как сквозь сон; поистине странное зрелище. Но впервые ли? Нет, такое случалось с ней часто. Филген видел в ней прелестный цветок: только созревший, нетронутый и нежный. Но одно прикосновение к манящим лепесткам — и отравление. Так бы оно и было, не родись она человеком. Да и то, зверек какой-то.

— Почему тварь, почему эгоистичная? — робко спросила Розалинда и тут же зачем-то поспешила прибавить. — Ты не такой совсем. Не нужно так думать.

— Разве все это страдание не чистое волнение только за себя? Я часто думал об этом, просто говорить не решался. Ведь думаешь только о себе, а хотя… — он замолчал, понурил голову. — Есть ли смысл думать об ушедшем? Он умер и ничего не чувствует, никогда этого не станет. Я не потревожил тебя, Розалинда? Ты, похоже, была занята, а я так, без спросу… Мне очень неловко. Я извиняюсь.

— Нет. Разговор с Царицей все равно бы скоро кончился. И я искренне соболезную, — тихо, но твердо произнесла девушка. — Хоть и не знала его личность, но это, конечно, тяжело и больно: терять то, что было с тобой всю жизнь под боком. Грубое выражение, но так и есть.

— Нет! Ровно ничего, — выкрикнул будто в истерике. — Никогда не был рядом, я просто жалею. Слишком чувственен к смертям даже незнакомых. Никогда не понимал, как они переживают, а теперь сам испытал это… Ужасно. Говорить об этом не хочется.

Голос его вновь задрожал, слезы блеснули на ресницах. Увидев это, Розалинда пришла в волнение, выплескивающееся из-за краев: «Он честен, не соврет, — подумала она, — искренен. Может быть, Филген и вправду не любил отца! А только жалеет. Какой человек не испытывал подобного чувства?» И вдруг все непринужденное, темное сменилось на сущее непонимание происходящего. Вот, она сидела без действия, еле дышала, и тут вся припала на колени перед ним, поерзала. Нежно, страшась поранить неостриженными ногтями его ладонь, прижала ту к нарумянившейся щеке. Лишь вздохи, тихие всхлипы, стук маленьких каблучков слышались в комнате, проникая в самое нутро человеческое — сердце. Они бились в такт, точно пели одну протяжную, замогильную песню, ныли ее без умолку. Возбуждение сияло в темных, ласковых ее глазах. Алые, мокрые губы прильнули к кончикам пальцев, затем выше, достигая покрасневших костяшек. Филген чуть было не отдернул руку, но хватка ее была сильна.

— Филген, дай мне наконец свою руку, что ты ее отнимаешь? — промолвила Розалинда упавшим голоском. — Послушай: что ты будешь делать теперь? Мне больно видеть тебя таким… разбитым. Скажи, пожалуйста. Да, это худо, что ты так мучаешь себя. Прошу, мне нужно знать!

— Что с тобой? Поднимись немедленно, нельзя позволять себе такую низость, — парень потянулся к ее локтю, обхватил, но поднять на ноги не удалось: Амеан упрямо сидела на месте, непонятливо хлопала мокрыми ресницами и глядела нежно, точно была намерена сотворить что-то. — Розалинда, зачем же так? Это не стоит, совсем не стоит того, что ты делаешь! Поднимайся, прошу… — пробормотал он в жутком смущении: коленки дрожали, в глотке будто застрял камень, грудь тяжело вздымалась. Хоть он и знал, как лестно видеть перед собой свою подругу, целующую его с самым сокровенным чувством, но зачем же на колени?

— Да какая тут низость? Если б мы не были знакомы так давно, то да: я посчитала бы себя распутницей и совратительницей. Но в этом же нет ничего такого… плохого! Это чувства! Светлые, без пошлости. А тебе что, неприятно? — не выпуская его руки, она засмеялась, ужасно краснея, не стыдясь нисколько. — Или все хорошо? Смотри… только честно. Что, меня стесняешься?

— Нет, нисколько, — Филген совсем потерялся. Улыбнулся на ее смех, но та сделалась вдруг серьезной. — Прости, если что-то не так, просто… ужасно глупо. Ты не такая, а я себя не должно повел. Нет, мне очень приятно! И ты сделала меня чуточку счастливее, у меня никогда не было такого, — прошептал он торопливо, краснея еще больше. — Я не должен был убирать руку, оно само… рефлексивно. Ах, боже, ты простишь меня? Заставил тебя подумать о таком унижении — оно глупо, слишком глупо!

— Милый ты мой Филген… — она поднялась и прошептала на ухо. — Прощаю тебя, и ты меня обязан простить. Тебе нехорошо, а я с поцелуя лезу. Достойна ли? — в глазах ее проскочила игривая искра. — Или волнуешься, что кто-то подглядывает или подслушивает? Нет никого. И никто не смеет. Даже если и увидит кто-нибудь, то что с того? Отгони эти мысли, не нагружай себя. Ты удивительно хорош, прекрасен… И не такой беленький, как кажется. Это только со стороны так видно, а потом подумаешь, и у тебя грешки есть. Всегда так думаю: и днем, и ночью. Ты мне нравишься такой, и сейчас…

— Знаешь, Розалинда, — на выдохе сказал он. — Это до того неожиданно, что думаю, ты шутишь. Это же не так? Ты серьезна? Но смеешься. Я бы хотел нравиться тебе всегда. Не мучай меня, скажи только: серьезно или нет?

— Еще как серьезно! — выплеснула с новой волной смеха: слезки прыснули из глаз. — А то, что не веришь, оно и понятно. Хочу, чтобы все было серьезно, даже это! — она все еще стояла на коленях, стискивая его вспотевшую ладонь. Вдруг нагнулась, поглядела в упор и поцеловала его в самые губы. Поцелуй мгновенный, совсем невинный, но бесценный! Она, озорница, быстро отпрянула, и приложила одну руку ко лбу.

— Я ужасно счастлива! — вновь пролепетала Розалинда. — О, не смотри на меня так! Я осознаю… Ничего не говори. Обязательно уедем! Так, что делать будешь? Филген, ответь, пожалуйста.

Он только после услышал эти слова, как бы вспоминая. Смотрел на нее в забытье, на ее раскрытые, дрожащие губы, на бегающий взгляд, и то мимолетное прикосновение особо сильно ощущалось, точно призрачное, неуловимое. Сглотнув, юноша мотнул головой в сторону, заглядывая за ее плечо: дверь чуть приоткрыта. Никаких звуков не доносилось, или до того завлеклись они, что все постороннее стало незначащим? Ему до безумия хотелось верить в первое, внушить себе, что все это фантазия, а поцелуй — наяву. Проскользнув между колен, Розалинда опустила голову на его трепещущую грудь: покрасневшие губки ее растягивались с каждым стуком разрывавшегося сердца. Теперь вся скорбь, сожаление и унижение опустились в бездонную яму, придавленные самыми чувственными и спокойными мгновениями. Так легко и свободно… «Что это за успокоение такое? — задавался он вопросом, запуская пальцы в ее волосы. — И чем заслужил? Пролил слезы, и будто заставил. Даже стыдно теперь спрашивать. Пусть так и будет. Всегда».

— Вижу, как ты меня любишь, — сказал он счастливо. — Но к чему тогда тот побег? Зачем разводить такой скандал? Мы ведь могли и так…

— Не могли, — прервала его Розалинда. — Никак не могли. Дарья бы тогда вечно следила за мной, запирала меня, даже если бы мы стали супругами. А я хочу путешествовать, не хочу сидеть в четырех стенах. Хочу, наконец, найти ее. Вы — самые лучшие! Мне повезло, что я встретила таких людей, которым я нужна.

— Кого — ее?

— Афелису. А я тебе не говорила? — чуть приподнявшись, она задумалась и провела пальцем по щеке. — Нет, по-моему. Не могу собраться… Ну, хорошо будет, если ты ее узнаешь! Я тоже хочу с ней опять познакомиться. За пять лет люди ведь сильно меняются?