Чтение онлайн

— Должно быть, сильно, — мальчишка прижал ее за затылок и сглотнул в нараставшем смущении. — Но кто это? Твоя давняя подруга? И почему вы так разлучились?

Прежде она думала, что разговаривать о прошлой жизни будет в тягость, и неизвестно, удастся ли ей сдержать эмоции. Теперь же, рассказав все наскоро, но подробно, чувствовала себя освобожденной, точно многолетние оковы спали разом. Филген слушал ее, не прерывая, гладил по волосам, смотрел прямо, не стесняясь; понимая, насколько ей это важно. «Теперь я все высказала. Он все знает. Знает обо мне то, что скрывала. То, что я маг, о моих чувствах… Все знает, — думала она в воодушевлении. — Мы и впрямь близки. Хватит всяких стеснений, но, кажется, Филген от них сразу не избавится. К сожалению».

— Я так и думал, что это кто-то из общества магов, — сказал по окончанию ее рассказа. — Так приятно слушать о такой преданной любви. Она действительно хороший человек. Но прежде я придерживался убеждения, что только влюбленный не видит недостатков. И ты вправду не знаешь, где она сейчас?

— Нет! Нисколько. Нет ни единой зацепки. Царица говорит, что сейчас опасно везде, лучше не выезжать, что лучше оставаться здесь, в замке. Особенным гостям всегда рады — вот как! Но я не по приглашению, а по воле судьбы особенной как-то стала. Нужно что-то делать. Наверняка она знает больше, просто не доверяет мне вполне. Тебе говорили что-то? Мне это, как никогда, важно. А вдруг наврали? — шептала она, оглядываясь каждый раз на дверь. — Сейчас все подделывают, и письма… Мне почему-то верится в это. Но все равно, как я теперь рада, что хоть слово о ней смогла вытрясти! — вскричала Розалинда, совсем изменившимся тоном, прогнав слезы, так что лишь мокрые следы остались на щеках. Тут-то и случилась перемена, которая застала Филгена в большом удивлении: вместо плакавшей девочки, захлёстанной чувствами, вдруг появилась владеющая собой и чему-то чрезвычайно обрадовавшаяся девушка. — Я говорю так, что скучаю, а сама, видно, обманываюсь. Столько лет… столько лет… Все в пустую. Знаешь, что со мной творилось? Жуть — вот что! Это хорошо стало, что свыше тебя мне послали, еще и как жениха. Точно убежим куда-нибудь. В заморские страны! Уедем, оставим все… Ну, а с поцелуями мы еще подождем. Мы слишком молоды, и оба этого не умеем. Ты до сих пор так взволнован! Так нельзя — нервы себе портить.

— Я не порчу ничего, — пробубнил Филген в умилении. — Но идея странная. Подождем все-таки. Царица не зря говорит остаться. Прислушайся к политическому лицу, они знают куда больше, чем обычный народ. И если я вправду себе нервы порчу, то мне в радость!

— Ну-ну! Это плохо, как дальше жить будешь?

— С расстроенными — счастье! Если оно так выглядит, я согласен жить так, — тихо смеялся он, встречая ее упрекающий взгляд. — Что, Розалинда? Ты свои тоже в порядке держи. Молода для таких дел. А что нам, только возраст мешает? Осталось годика два, может и три. И что-то поменяется? Будем такими же до лет тридцати. Если разлучимся, то встретимся через лет десять, и узнаем себя, вновь подружимся и полюбим. А если минует пятнадцать, то вряд ли… Не поймем мы друг друга.

— Почему же разлучимся? Что может случится? Филген, ты несносен… Понимаю это хорошо. Так скажи: почему? — спросила она, заметив чужую улыбку. — Еще и улыбаешься. Я целовала тебя, и еще захочу. Так что же мне? Буду сдерживаться, раз положено! И, наконец, хочу лишиться тех недоразумений. Пожалуйста, выпроси милость Царя и не выезжай из замка. Вдруг еще что-нибудь случится? Боюсь я за тебя. И тогда боялась. Помнишь ту ночь? Конечно помнишь, а я особенно… Не спалось тогда. Хотела к тебе прийти, посмотреть: спишь, аль нет?

— И что тебя остановило?

— Подумала, что негоже врываться в спальню ночью. И остановилась. И прервала бы такой сон, ты был бы очень зол. И разговаривать не о чем, прогнал бы… Это было бы ужаснее даже бури. Вот, как я опасалась! Может, не спалось тебе или переживал страшный сон, и тут вдруг я явилась!

— Нет, я не спал. Заснул, кажется, во втором часу, и то — пролежал с закрытыми глазами невесть сколько. Я был бы не зол, а только рад! Вместе бы уснули. Так же спокойнее. И не знаю я, получится ли выпросить милость. Я у него на хорошем счету, но гостей долго потчевать им не охота. Но я постараюсь! — воскликнул он в радости. — Скажу, что горе большое переживаю, не могу находиться на месте смерти. Он человек большого сердца и поймет меня, надеюсь.

— Поймет, поймет! — выговорила девушка скороговоркой. — Еще как! И на долгое время ты здесь останешься. Будешь ко мне приходить, или я к тебе. А если к тебе буду наведываться, то брать с собой буду пончики. Они шикарны! После завтрака их подают, в пудре. И каждый раз наедине завтракать, а ужинать придется с ними, с царскими нашими. Эх, так хочу! Если не дозволит, то с тобой уеду куда-нибудь. Хоть к тебе домой. Скучно мне здесь, особенно тогда, когда после бала. Умереть можно. А хочешь?..

Договорить она не смогла. Донесся скрип: дверь растворилась настежь. Розалинда обернулась, увидела будто тень и отшатнулась в сторону, поднимаясь на ноги. Опять тишина. Но что это? Темное пятно двинулось, на свету в одно мгновение проглянул край белого фартука. «Служанка, — заключила она, сжимая в кулаке нарастающее раздражение. — Сейчас языком будет лепетать. Все узнают. Ну и пусть!» С этой мыслью Розалинда прошлась большими шагами и выглянула из-за порога: вдалеке, в самом углу, смотрящем на лестницу, горел фонарь — он-то и осветил фартучек негодницы. Хмыкнув и захлопнув дверь, Амеан опустилась на кресло и, потирая кончик носа, проговорила:

— А все же не зря! Не зря ты переживал. Ну, служанка была. Это я увидела. У них одних такие фартучки. Это как отличительный знак, чтобы уличать в подслушивании или в чем-то другом. Знаешь, как у преступников в тюрьме: вот, они такие же. Ух, ненавижу… — под конец ее тон голоса совсем упал. — Таких бы высечь. Сейчас же прям. Вот скажу Царице, и пусть экономка их секет, бесстыдниц.

— Может, она мимо прошла, — сказал Филген в утешении, но видно, как взволновал его тот скрип. — Как бывает: идешь куда-то, и тут вдруг что-то интересное. Конечно, внимание обратишь. Ты говорила, что они дальше своих слухи не разносят, да?

— Ну, как повезет, — пожала Розалинда плечами. — Тут, как глядеть: выпускать на свет не будешь, ничего и не скажут. Их бы в кучку собрать и держать всех вместе. Чтоб знать точно, что носы свои сувать не станут.

После, вспоминая все детали их встречи, девушка хорошо поняла, как же неправильны были ее убеждения и надежды на Царицу. Тотчас же Филген пошел к царю и вернулся слегка напуганным, как ей показалось. Вымолвил, что Грифан не в настроении, сердится на что-то, но разрешение дал. Причем не на один день. Прервал он своим визитом важный разговор с какими-то господами, но отступать поздно. Пришлось потеть и голову понурить, ибо встречать недовольные взгляды гостей — пожалуй, самое неприятнейшее, что произошло с ним за этот день. Еще одно несчастье свалилось ей на голову: все-таки, слух разнесли. Да в таких красках, что сомнений не оставалось — все, женитьба!

И случилось это вечером того же дня…

То письмо стало последним из всех, связанных прочной веревкой. Каждый листок отматывал день на час, усыплял солнце, пока не вобрался в темную каюту лунный свет. Лучи рассыпались по стенам, неспешно съезжали вниз, настигая текст, написанный отрывистым, неровным почерком. Весь стол теперь застелен бумажной скатертью: ни одного деревянного просвета. Афелиса вновь бегала глазами по листкам, стараясь не упускать ни единой черточки, пусть и самой маленькой, каких-то водяных разводов, карандашные, полустертые линии — ничего. Ничего, что могло бы дать куда больше; ничего, что содержало бы в себе то, что нельзя передать словами. Локти ее дергались, из пальцев ссыпались небольшие вставочные листы, даты украдкой сменялись перед глазами. Изо дня в день, из месяца в месяц… Сколько же Ангарет упустил? Сколько не посилился написать? Ведь оно неправда, что все те почти два года прошли так просто, в конце концов, ей не верилось. «Нет, должно быть по-другому. Он намерено писал так, чтобы я, читавшая это, не волновалась так сильно, и чтобы не страшиться самому… Даже за тем его побегом, — думала она, ходя из угла в угол, по устоявшейся привычке: медленно, заставляя каждую доску изнывать под весом. — Да, палач мог отпустить, но как так никто из охотников не заметил? Охрана у них хорошая, как сейчас помню. Особенно во время патрулирования замка. Еще и пир подготовили, молодцы-то какие, только в оба не углядели. Что-то за этим определенно спрятано». Теперь же, раздумывая об этом в похолодевшей, ночной каюте, маг тут же бросилась снова к столу. Бумаги летели на пол, и вдруг грохот: огромное черное пятно распласталось на полу. Чернильница покатилась к щели между полом и кроватью, но скрыться не успела: Афелиса вмиг дернулась и схватила ее. Нахмурившись, прошептала ругательства и с раздражительным видом стукнула сосуд об тумбу. «Шикарно… просто бесподобно…» — шипела она про себя. В руках оказалось письмо с датой отплыва. «И тут с подозрениями! Что же такое этот отплыв? И как ему досталось место? Обычно первых сажают женщин, особенно беременных, а тут и старики, и молодежь. Что-то мне, Ангарет, слабо верится в достоверность. Сам выдумал?» Тут-то и пришла мысль настолько сумасшедшая, что повлекла за собой развитие.

«Не могу исключать, отрицать или, наоборот, подтверждать. Но все его действия, заканчивающиеся неминуемым успехом — странные. Пугающе странные. Но в них верится, а вот в конец — никак нет. Даже если начать с дня, когда он сбежал, — нащупав листок с нужной датой, Афелиса вытянула его и встряхнула. — Вот. Во-первых: когда это особо важных «преступников» или шишек садили в какую-то незапертую комнатку с окнами? Таких только в клетку, если не в подвал. Тут-то он объяснений не нашел. И палач мне кажется чересчур жертвенным. Вся ответственность на нем и его, предполагаю, отрубленной голове. Что тоже сомнительно. Каждый на войне сам за себя, особенно рабы. Плевать они все хотели, что кого-то там хотят убить тотчас; даже в радость, что не они под топором. Посочувствуют, ну и черт с ним. Забудут, если бутылку спиртного выкопают хоть где-нибудь. Да, про лес помню. Только он не прям к ограде примкнут. Пройти нужно, ну… шагов десять. А это какая видимость! Что же он за такой у меня везунчик? А случай с работой и той женщиной — вообще комедия. Люди напуганные, голодные — собаки, кости друг друга грызут, пытаются хоть копейку раздобыть, а тут, видите ли — нашлась богиня-мать с двумя своими ангелочками. Хоть бы нимбы червивыми не оказались. Ладно, может быть, из богатых, что даже комнатку беженцу дали. Ну что, они в нем принца не узнали? Отплыв более правдоподобен, конечно. Но вот то, как людей распределяли, — нет».