Чтение онлайн

— А вот что, — развернулся он к нему в полуобороте, — какого вам при этом процессе? То есть, что вы чувствуете? Я-то никогда не делал такого, и не мое это. Все-же, хочу научиться когда-нибудь. Но не сейчас. У нас дела есть поважнее, чем к гадалкам ходить. А, к ведьмам, извините, — тут же поправился он с ухмылкой, — и вообще-то нашел. Даже связался с одной. Она мне успех небывалый нагадала. Личный. А сначала подумал, что вот он, этот успех — то, что мы смогли возродить рубин. Но вспомнил про личное.

— Что чувствуем? Можно сравнить это с тем, что ты ощущал, когда рубин вытягивал из тебя силы. Только большой убыток мы не получаем от этого. Обыкновенный процесс, который должен знать маг в случае защиты. И странно, что в темнице вас этому не обучали. Что же вы там делали? А про успех… хм, это дело обманчивое. Ведьмы в основном беду только предсказывают. Ни время, ни лицо, с которым это случиться, только факт.

— Да ничего особенного… — протянул он, — нас заставляли учиться, и никакой практики.

— И в какую сферу вас направляли?

— Я читал, так, чтобы галочку поставить. Не вчитывался серьезно, а вот Илекс — да, она взялась за это. Помню рисунки каких-то листов, цветов и отваров. У нас в темнице старик был, да и сейчас есть, не видел его на корабле. Он истории свои рассказывал, и не только. Говорил, как правильно нанизывать мясо на шампур, как варить, лишь он занимался нами. Хороший старик.

— А ты откуда там взялся? — Анариэль наклонился вперед, покачнулся, чтобы встать, но остановился, — я понимаю, что Милада была матерью той девочки, а ты?

— А меня ветром занесло! — отшутился Элид, — а если серьезно, то почти так и было. Я еще тогда не созревшим был. И та жрица, которая с Миладой приходила — она меня занесла. Она-то мне и сказала, что забрала меня с улицы, потому что увидела во мне какой-то потенциал, я говорю примерно, потому что слово в слово не помню. И, честно, я вообще ничего из моей жизни не помню. Вот жил, да, а потом как память сшибло. И никто мне ничего не расскажет о том, где мои родители, и настоящее ли у меня имя. Элид — это они так меня прозвали, в честь кого-то. Может, и украли, не знаю. Милада заинтересовалась мной и стала опыты на мне ставить, как на кролике. Это я точно своими глазами видел. Знаешь, такое ощущение, будто я с того дня, как мне десять, что ли, лет было, жить начал. Вот родился, и на тебе — семья! Я не помню, как меня они забрали. Ничего не знаю. А потом, такие, как опыты прекратились, говорили, что, мол, я какой-то не такой и чем-то страдаю. Ну… страдал я только от ушиба. У меня до сих пор шрам остался. Вот, — он нагнулся, оголил штанину до колена, и указал пальцем на шрам на всю голень. Линия была тонкая и уже давно вжилась в кожу, — и, вот, что замечательно — не знаю, как получил! Родился, может, с ним. А вообще у меня много таких по всему телу. Знать бы еще, откуда. Может, встречусь как-нибудь в Гроунстене с жрицей-то и спрошу. Но, — Элид опечалено вздохнул, — она мне никогда ничего не говорила. Только лишь, мол, что я слишком мал, вот вырастишь, и тебе все-все-все тайны своего мира откроются.

— Ты вырос: так открылись?

— А это уже интересный вопрос… — протянул он заигрывающее. Спрятав шрам, он с вызовом посмотрел на Анариэля, — открылось то, что я не родня им вовсе. И никому не родня, и никогда не был. Я, как только у них стал жить, то посчитал Илекс за сестру, а ей было… — он задумался, возвел взгляд к небу, и принялся считать: «так, мне десять было, теперь ей тринадцать лет, а мне шестнадцать. Три года… семь. Семь ей», — семь лет. Совсем маленькая. Мы сдружились, и теперь, по секрету, я ее все еще сестрой считаю. И недавно только разгадал почему: потому что близких у меня нет, и я стал иллюзии себе делать. Но я счастлив видеть ее рядом. Илекс не подруга мне, а сестра. Пусть и не кровная. Как это называют… явление… хм, родственная душа!

— Почему по секрету, — спросил Анариэль, увлеченный его рассказом, — почему не можешь сказать ей? Ты хоть знаешь ее отношение к тебе?

— Знаю, конечно, отчего же не знать? Хотя есть от чего, и я это отрицаю. Сейчас, после того как мы сбежали с Афелисой с темницы, она стала слишком, слишком замкнутой. Обижается и раздражается постоянно. Иногда меня в пещере не впускала к себе, а зато как страшно станет, так «Элид, впусти!». И я впускаю. Всегда. Несмотря на ее капризы, я ее все равно люблю. Пусть и не показываю этих чувств, и не по натуре мне их на чужие глаза выводить. На корабле мы реже разговариваем, ей здесь плохо. Раз, получается, зашел, и сказал, что скоро уже выйдем на сушу. Она не поверила. И, понимаешь, — он замолчал над ним, посмотрел на него погрустневшим взглядом, — я боюсь, что она все больше будет меня стеснятся. Раньше мы на одной тряпке спали, с одной чашки ели, чуть ли не нагих видели друг друга, а сейчас… а сейчас и говорить об этом не хочется.

— Ты бы не стал так удивляться, если бы знал из-за чего это.

— И из-за чего? — Элид поник головой, — во мне что-то не так? А-то связался… с не понять кем. Вот она, наверное, и думает, что я скоро таким же бездарем стану.

— Это возрастное, так сказать. Сейчас у нее сложный период, видишь, что с ней случилось? Это все последствия. Все эти боли… что тебе объяснять? Ты сам все видел.

— И что мне? Без действия сидеть?

— Почему же? Нет. Просто попытайся узнать о ее интересах, и поговори, в конце-концов, с ней серьезно.

Элид пожал плечами, но наставления Анариэля принял. Он редко кого выслушивал, и, может быть, не слушал бы и его, если бы не манера Элида увлеченно рассказывать, пусть и не четко, но он ничего плохого в этой неясности не видел. Другое дело — служба. Там на вопрос один ответ. И терпеть Анариэль не мог, когда к ответам приплетали чувства. Слова Элида лились рекой. Он говорил убежденно, горячо, искренне — о своем детстве, о своих травмах. Пусть и язык его заплетался, слова сбивались, прятались, но все же вышло душевно. Он как бы сыпал себя упреками, колол себя рассуждениями, но все это выдавалось в форме шутки. «Оратором я никогда не был, — думал он про себя, — и что это такое — оратор? Тот, кто орет? Или тот, кто красиво излагает мысли? Что бы то ни было, но я подхожу только к первому». Говорить о безвкусице, о какой-то ерунде — все это он не любил, даже когда бывало скучно. И частенько упрекал своих товарищей, мол, уши у него гниют уже. Разойтись Анариэлю с Элидом пришлось, как только на шканцы выскочила девочка: роста небольшого, худенькая, с желтовато-болезненным лицом. Из одежки на ней были какие-то широкие штаны в пол, под ними высовывались носки туфель, черная сорочка. Теребя тонкие черные косички, она подошла к Элиду и с жаром выплеснула:

— Тебя требуют!

— Кто? — спросил он, ощущая ее взгляд на себе.

— Афелиса Диамет! В капитанской каюте! Срочно!

И убежала. Он не успел даже черт ее рассмотреть, как она стыдливо сошла вниз. «Это что за фифа? А если врет? Да ну, она меня, наверное, знает, раз на «ты» обращается. Посторонилась бы такого». За «фифу» он ее принял только потому, что на шее ее были большие бусы зеленого и желтого света. Было у них на корабле сборище девочек лет двенадцати, все равные, но характер един. Прежде Элид относился к ним с скепсисом, и проходил мимо их, шептавшихся мышек. Частенько они проказничали, хвастались брошью, подходили к другим девицам, и говорили: «если присоединишься к нам, у тебя будет точно такое же». И из невинных, добрых девочек они сотворяли сплетниц и высокомерных легкомысленниц. Однажды дошли они и до Элида, без причины, а он, ничего не понимая, стал огрызаться. Впрочем, история длинная, и он ее не хочет вспоминать. Поморщился, и, распрощавшись с Анариэлем, пошел к капитанской каюте.

Застала его такая картина: у стола, согнувшись, сидела Афелиса, и тихо всхлипывала у стены Илекс. «Очнулась! — воскликнул он, но внешне был все так же серьезен, — сейчас-то все расскажет!». Афелиса, видимо, еще слова не сказала. Смотрела на нее сочувствующе, притянув к себе колени. Обернувшись на топот, она махнула Элиду в свою сторону. В полумраке он глядел на Илекс: она, тут же потупив взгляд, потирала колено. Вид ее был не лучше, но радость-то какая — очнулась!

— Тебе плохо сейчас? — робко спросила Афелиса, наклоняясь вперед, — можешь говорить?

Илекс поежилась от холода. Прижавшись к скамейке, она, наконец, подняла взгляд, и тяжело выдохнула. Элид сел на пол рядом с ней, пытаясь рассмотреть выражение ее лица: все также, только волосы нитями свисали на щеки и лоб.

— Нет, — помотала она головой, — могу. Афелиса, я знала… знала, что так будет.

— Как будет? Ты этого ожидала?

— Да, потому что это неизбежно. Я не удивлена, — помолчав на мгновение, она продолжила, — теперь мне не так плохо, но голова кружится. Пройдет. Меня больше напугал сон.