Чтение онлайн

Теперь же забота их дошла до еды: ехать на голодный желудок опрометчиво и легкомысленно. Раскинувшись на диване в гостиной, она все размышляла: «есть ли здесь рынок неподалеку? И неужели никакой еды, кроме баранок, не осталось? Что же, слуги все себе забрали? В магазинчик что ли ближайший сходить. Теперь опасности нет. Можем спокойно погулять. Вот так и сделаем, осталось только спросить…». Была здесь и другая причина: прощание. Как-никак, но Улэртон — место, где она обрела радости, укрытые горем. А вспоминать всякую горесть в светлые, беззаботные дни, сладостно, и, как ни крути, утоляет душу именно минувшим — тем, чье время уже прошло. Филген сидел не поодаль: на кресле и, согнувшись, вчитывался в такой-то документ. В доме стояла прохлада. Она окружала их, подобно той, что приятно обволакивает, когда в жаркий день вдруг подул ветерок. Тишина долго не прерывалась: даже птицы затихли, не бились клювами в стекла и не порхали поблизости. Все поникло в тягучее раздумье, какое пожирает волю и дает последний шанс посмотреть на всю ситуации из другого угла. Но надо ли? Воля ослабевает: сомнения усиливаются.

Немного погодя, Филген выпрямился и, положив ногу на ногу, поставил палец на страну и задумчиво пробормотал:

— Оказывается, у отца был земельный участок Бейделе… скрывал от меня это и в наследстве не прописал.

— Бейдел это что? — подняла она голову с ручки дивана и взглянула на него.

— Деревня неподалеку. С каждой такой бумагой я все больше понимаю, что правильно делал, что ему не доверял.

Розалинда немного помолчала, и, набрав воздух в легкие, выговорила:

— Есть здесь поблизости хотя бы булочная? А-то совсем оголодаем по дороге. Ты говоришь, что десять часов ехать до Атрандо только? Ну вот, и сейчас мы голодные. Может быть, сходим куда-нибудь?

— Есть. Чего бы не пойти? — с радостью он отложил бумаги на столик и поднялся с кресел, — да, именно столько. Так мне кучер сказал. Конечно, мы будем останавливаться и сменять лошадей на станциях. Так что еще стоит прибавить час или два. И, пожалуй, до Блоквела столько же ровно. Я подумал, что нам лучше бы остаться на ночь в Атрандо. После будет плохая видимость. А ты писала письмо?

— Письмо? — непонимающе спросила Розалинда, потирая глаза, — а… то письмо царице. Сейчас и напишу. Есть ли у тебя…?

Не успела она и договорить, как Филген метнулся к тумбе и проронил: «сейчас». Розалинда думала, как бы уместить всю свою благодарность на один лист, да так, чтобы это было не слишком красноречиво. «Простоту ведь в людях ценят?». И общались они на равных, точно статус был один на двоих. Спустя мгновение он пододвинул к ней столик, положив чернильницу, листок, и отошел, оставляя ее наедине. Такой покой несколько настораживал ее, заставлял полностью отдать внимание письму. Однако же, дойдет ли оно? — несомненно, вопрос времени. Розалинда села на колени, и, подперев щеку ладонью, макнула кончик пера в чернила. Сначала дело это ей представляло затяжным, скучным, и строки никак не лезли, кроме как общих — такие, какими можно отблагодарить каждую услугу. Вдохновение настигло ее с натяжкой, будто из жалости. И полились тогда слова на благодарный лад:

«Здравствуйте, моя подруга и сестра.

Премногом благодарна за внимание и заботу, которыми вы меня окружили. Тот день, когда я, бедная и продрогшая от холода, пришла в замок, и Вы тут же меня приняли, станет незабываемым моментом. В нашем случае, время не стирает имена — буду помнить Вас всегда. Такая милость… чем я ее заслужила? Все робела спросить. Да и Вы, по-моему, не могли найти ответа. Многословить не стану, и искренне скажу, что полюбила Вас, как родную душу. Теплое отношение, конечно, манило меня. Я не могла иначе.

К сожалению, все хорошее кончается, а плохое остается навеки. Уезжаю в Блоквел завтра и уведомлена о том, что Дарья Амеан все еще меня разыскивает. Мое доверие к Вам, что все это от чистого сердца. И я уверена, что не рассекретите вы с царем ничего, касающегося меня и Филгена Эмер. Желательно и Амери Хендерсона не затрагивайте в разговорах: он тесно с нами связан.

На ответ я не надеюсь. Не получу его совсем. Как прибуду в Блоквел, напишу вам обязательно!

С превеликим уважением.

Р. А».

Далее слова все никак не складывались, или получались повторы до того банальные, что писать еще она не решилась. Неопределенность поражала ее, останавливала посреди строк и заставляла раздумывать. Розалинда ясно чувствовала, что с этой минуты начинается для нее новая будущность: неизвестная, и нельзя говорить, какова она окажется. Теперь она невольно стала слишком близкой участницей в отношениях и в жизни тех людей, которых доселе она не знала, слышала о них понаслышке и ни разу не интересовалась политическими делами. Кажется, вот тут-то и наступил момент, долгожданный и мечтательный — путы исчезли! Раньше действительность в замке поражала ее врасплох, теперь, сидя над прощальным письмом, все ей показалось до того легким, до того навязчивым и неглубинным, что испугалась она своего страха. Ведь, как же не могла Розалинда догадаться, что все тайны, ее окружавшие, лежат на поверхности, и она, ослепленная страхом, попросту мотала головой? Корила она себя, ужасно ругала, и вынесла это упущение как урок: нельзя робеть перед неизвестным. «Но не могу я с собой ничего поделать, — заключила она болезненно, принимая конверт из рук Филгена, — я знаю, что не нужно так поступать. Знаю, что этим нагоняю на себя проблемы, и что в будущем мне это отплатится. Но как же избавиться от страха? Если бы кто обозвал меня, то я бы согласилась. Унизительная правда… но не могу отказаться от нее, как бы не хотелось».

Помнит она как в тумане, пришла к ней вдруг минута с новым, странным впечатлением: тоска будто бы разом отпала от сердца, разбилась, и вместо нее — что-то новое наполняло и душу, до того, что дышать становилось легче. Поначалу Розалинда сомневалась: радоваться или горевать? Но вскоре поняла: однозначно радоваться — вот такое ее заключение. И видела Розалинда перед собой только счастье: Филген улыбался, ветви плясали, облака складывались в добрые фигуры, и незнакомцы не были такими озлобленными, как всегда бывает. То ее существование оборвалось — нищета, крики, умершая мать, переезд, мачеха — все это исчезло. Но оставался лишь один человек в памяти — Афелиса. Ее она не могла и не хотела забывать. Даже на миг. Она всегда с Розалиндой и живет в ней такая, какой была пять лет назад: но успела ли Афелиса раскрыться? Или Розалинда воссоздала образ, в который верит и к которому так долго стремилась? Вспоминала она и свои вопросы, когда ехала в Улэртон: вдруг все это — галлюцинация? В девочке до того что-то пошатнулось, что она, от отчаяния, создала ради своего счастья спасительницу и так заигралась, что больше не может отвязаться от нее. Даже при переезде в Блоквел она не отпустит мечту и постарается последовать за ней маленькими шажками, как только сможет.

— Ты закончила, да? — спросил Филген, стоя напротив нее.

Розалинда кивнула и добавила:

— Теперь пойдем.

Накинув на себя черный плащ, Филген сунул бумажник в карман. Вот только выйти из дома помешала одна неожиданность. Розалинда отворила дверь, и, не успев поднять взгляда, услышала впереди оклик:

— Розалинда! — впопыхах несся по тропинке Амери, — как говорится, здравствуйте! Вижу, не опоздал, не опоздал. Это хорошо! Вот как знал, что здесь Вы будете, а! Не прогадал, — он остановился, оперся плечом об стену и продолжил, — а где этот? Одни здесь что ли Вы? — Амери глянул через ее плечо: в тени стоял Филген, нахмуренный и чем-то озлобленный, — ты чего стоишь в тени? Вылезай давай.

Розалинда отступила в сторону, пристально вглядываясь в Амери: бодрый и возбужденный, вопреки недосыпу, высказывающегося на его лице. Волосы взлохмачены, воротник рубашки перекосился на левое плечо — видно было, что спешил он по важному делу, хоть Филген в это слабо верил. Он дал ей ключи, понимая, что из-за его давления не сможет закрыть замок. Розалинда их тут же схватила и сунула в замочную скважину, одновременно слушая Амери:

— И тебя рад видеть, кого обманывать? Эх, спешил я к вам на крыльях… просто на крыльях, — махнул он рукой, и тут же пожал ею ладонь Филгена, — ты погляди-ка, как вырядился! Вот посмотришь на тебя и нельзя не сказать, что у человека что-то важное намечается. Или пытаешься Розалинде соответствовать? Ладно, что ты так раздражаешься. Я не просто так на чай зашел, хотя могу передумать, если хозяин будет не против. У меня, Филя, дело как ваше, можно сказать, оно у нас общее.

— Знаю, что ты тоже едешь, — пробормотал Филген нехотя, — и это все твое дело?

— Нет, дай договорить! — он обернулся на щелчок: Розалинда подступила к ним, сжимая ключ в ладони, — да, в общем-то. Но что ты судишь по поверхности? Все-то глубже… впрочем, тебе ли не знать. Мы-то, помнишь, когда в последний раз об отъезде разговаривали, то договаривались сложиться и поехать вместе. Я, надеюсь, это еще в силе? Ты-то сейчас при деньгах. Говоря об этом, я не могу не пособолезновать. Хороший дядька был. Многого переговорили. А на похороны не смог прийти. Не в духе я был, — они медленно пошли к воротам. Филген скривился, услышав его «не в духе я был», — уж не мог. Сам, как мертвец был. А иначе бы меня где-нибудь рядышком закопали. Бессилен проснулся. Я как очнулся, то за цветами пошел. Да знаешь, вот иду, иду, думаю, вспоминаю о человеке, и вылетело у меня из головы, что четное количество цветов нужно! Как дошло, то стал считать, а сколько это? — он засмеялся и так жестикулировал, — потратился я, конечно. В четвертом часу пошел, да и просидел так до шести. О вас еще вспомнил, думаю, что раз тебя ничего не держит, то тут же уедешь в Блоквел. Так и пришел.