Чтение онлайн

На Каукалова она даже не обратила внимания, будто того вообще не существовало на белом свете. Оглядев Аронова с головы до ног, Ольга Николаевна вторично хлопнула его перчаткой по щеке, похвалила:

– Хорошо выглядишь. Наверное, Армен Григорьевич тебя тут закармливает... Только не вздумай потолстеть, - предупредила она, - иначе собакам вместо второго пойдешь...

В ответ Аронов натянуто рассмеялся.

Через три минуты Ольга Николаевна с Ароновым уехали. Каукалов, сцепив зубы, повалился на жесткую, длинную, рассчитанную на баскетбольный рост, кровать, впился побелевшими глазами в потолок. Ему нечем было дышать. Чувствовал он себя подавленно, будто сороконожка, попавшая под колесо грузовика. Внутри все кипело. Он молча повозил затылком по подушке и неожиданно услышал свой далекий тихий скулеж. Каукалов не знал, что делать.

Помчаться вслед за этой сладкой парочкой? Вряд ли удастся. Мюриды Шахбазова его отсюда не выпустят. Застрелиться от горечи и лютой тоски, наполнившей его под самую завязку? Тоже не выход. Да и патронов нет. Ждать? Нет сил.

Вспомнились два водителя с захваченной фуры, два пельменя, молдаванин и узбек. Они даже не сопротивлялись, когда он привязывал их к дереву, словно бы были парализованы, - и оба плакали. А на улице был мороз. Хотя и не сильный, градусов семь всего, но это был все-таки мороз, от него в стволах деревьев что-то таинственно и тихо пощелкивало, под снегом едва слышно вздыхала земля, отвердевший, блестящий наст шевелился. Между стволами гулял ветер, обладающий гадким характером: он мог затаиться, сделать вид, что сдох, а потом неожиданно вскинуться с яростной силой, понестись над землей с сатанинским гудом, и горе тогда всякой зверюшке, которая замешкается и попадет под охлест этого ветра - он ведь и шкуру с нее, с живой, может содрать. Каукалов вновь поерзал затылком по жесткой подушке - ему сделалось холодно.

Вспомнился ещё один шофер - услужливый, с добрым, каким-то ошалелым лицом, будто выиграл по лотерейному билету миллион долларов, он все беспокоился, что отстал от своей колонны. В результате вышло, что не от колонны отстал, а от жизни. Жизнь понеслась вперед уторопленным бегом, а он остался куковать в овраге около голого соснового ствола, обвязанный веревками...

Всплыла в мозгу даже фамилия этого несчастного драйвера - Рогожкин. Каукалов сделал глубокий вздох, задержал во рту воздух и перевернулся набок: в коридорчике рядом с комнатой, где он находился, послышались тихие шаги.

Каукалов закрыл глаза. Кто-то осторожно вошел и склонился над ним. Каукалов почувствовал, как в груди у него больно шевельнулось, забилось, словно пойманная птица, сердце, и он похолодел от ужаса. Показалось, что вошедший сейчас возьмет и удавит его. Либо всадит в шею нож. Прямо в сонную артерию. Или в яремную жилу...

Он перевел дыхание. А сонная артерия и яремная жила - это не одно и то же?

Ему хотелось вскочить с кровати, закричать, но он сдержал себя.

Человек постоял над ним ещё немного и ушел, а у свернувшегося, подобно обиженному ребенку, в калачик Каукалова возникло ощущение, что, может быть, никто в комнату и не входил.

Тогда что же это было?

Знамение свыше?

Из Лиозно выехали на трех фурах. Егоров, Настя, Стефанович, Левченко, Леонтий Рогожкин, Рашпиль и молодой, глазастый, похожий на выпускника бурсы, Коля Синичкин. Просился и Шушкевич - терся около фур, обиженно опускал глаза, но бригадир не взял его с собой - опасался осечки, того, что Шушкевич в нужный момент дрогнет, он даже не сказал Шушкевичу, куда и зачем они едут.

Вооружились. С таким расчетом, чтобы у каждого был ствол: автомат, на который имелись документы, три помповых ружья, также с выправленными на них разрешениями - ружья считались охотничьими и к ним не могла привязаться ни одна милиция, и два пистолета - естественно, под полой, их пришлось убрать в тайники.

Груз незначительный, по мелочи - из того, что нашлось в Белоруссии и требовалось в России.

Шли быстро, на хорошей скорости, в результате и глазом, как говорится, моргнуть не успели, как впереди уже замаячила Москва.

– Москва - это ещё не Россия, - вздохнул Левченко. Он ехал со Стефановичем в главной машине.
– Хотя, надо отдать должное, тут крепкий хозяин сидит.

– Россия перед Москвой - голая задница, прикрытая одной полусопревшей заплатой. И та на голое тело наложена, пришита нитками через край, - сказал Стефанович.
– Когда-нибудь Россия Москву на вилы поднимет, вот увидишь. За то, что слишком разжирела за счет России и приоделась уж очень дюже - в бархатный кафтан с собольим воротником. Слишком велика разница между периферией и столицей.

– Где вы нашли своего напарника?
– спросил Левченко.

– От Минского шоссе по объездной дороге направо, - нехотя пояснил Стефанович.
– В лесном овраге.

– И со мной так же поступили. От Минского шоссе по объездной бетонке направо. Только меня не в овраг затащили, а оставили в лесу, среди деревьев, будто волка. Если бы на меня случайно не наткнулись бомжата, собирающие грибы, гнил бы я в лесу, непохороненный, может быть, и сейчас. У Левченко дернулось одно подглазье, он отвернулся.

Впрочем, сам виноват - не надо было затевать этот разговор. Интересно, где сейчас бомжата? Где перемогают зимние холода, в какой собачьей конуре скрываются? Или же от зимы, от холодов они уехали на юг, в тепло? Бомжата могли отправиться, например, в Киев, к тетке одного из них. У кого конкретно тетка жила в Киеве, Левченко уже не помнил. Кажется, у Петьки... Или у Витьки? Нет, все-таки у Петьки...

Бомжат надо обязательно попытаться найти. Приволочь им продуктов, дать денег, может, купить что-нибудь из одежды...

Фуры поставили под разгрузку, Стефанович приказал своим подопечным, Рашпилю и Синичкину, наблюдать за тем, как будут опустошаться трюмы огромных сухопутных вагонов на резиновом ходу, ставить галочки в бумажках и помечать на полях росписью, что из товаров принято, а сам с Егоровым, Леонтием Рогожкиным и Левченко отправился в город. С собой взяли два пистолета.

Вдогонку за ними кинулась бледная, с крепко стиснутыми кулаками, будто комсомолка двадцатых годов, протестующая против социальной несправедливости, Настя.

– Меня тоже возьмите!

Отвернув голову, чтобы Настя не видела его лица, Стефанович сморщился. Женское дело - варить в дороге супы, петь песни, радовать мужской взор, рассказывать что-нибудь увлекательное, резать колбасу, потрошить селедку, но никак не держать в руках оружие.

– Настя, - пробормотал Стефанович смятенно.

– Я уже двадцать два года Настя. Возьмите, иначе обижусь.

– Настя!

– Я хочу посмотреть этим ублюдкам в глаза!

– Это ничего не даст.

Губы у Насти задрожали, и Стефанович аккуратно, почти не прикасаясь, обнял её рукой за плечо. Она развернулась, ткнулась было головою ему в грудь, готовая разреветься, но в следующую минуту резко выпрямилась, глянула гневно на Стефановича.

– Тогда зачем я сюда ехала, спрашивается?

– Мы собираемся, Настя, всего-навсего в разведку - узнать, где эти подонки находятся, что с ними? Вдруг их уже приголубили и пустили ногами вперед в прорубь поплавать в какой-нибудь Яузе или Десне. Проведем разведку и вернемся. А потом уже будем решать, как проводить операцию возмездия.