Чтение онлайн

– Они в Москве, - твердо ответил Егоров.

– Не могли же они раствориться в воздухе! Не духи все же!

– Их надо искать.

– Где? Как? Вслепую в таком огромном городе?

– На Минском шоссе.

– Минское шоссе - тоже большое.

– Давай поломаем голову, - предложил Егоров; он к месту вспомнил, что голову его одно время почтительно величали генеральской, - вдруг что-нибудь придумаем?

Вместо ответа Стефанович вздохнул и отвел глаза: увидел, что на него смотрит Настя. Ее взгляда - пронзительного, горького - он уже не мог выдерживать. Вытянул перед собой правую руку, которая в Москве начала отекать, и пошевелил пальцами. Заметил небритого, заросшего щетиной по самые скулы Рашпиля и раздраженно сплюнул.

– Ты хотя бы побрился, Фидель Кастро, - бросил он в сердцах.
– Зарос, словно абрек. Кинжала на поясе только не хватает.
– Он усмехнулся.
– Лицо кавказской национальности!

– Старшой, вы же знаете, в рейсах я не бреюсь, - необыкновенно вежливо, на "вы", проговорил Рашпиль.

– Но мы же не в рейсе. У нас совсем другое... Святое.

– Ладно, - подумав, ответил Рашпиль, - побреюсь. Хотя бритвы у меня с собой нет. Специально не беру.

– Че Гевара!
– Стефанович фыркнул.
– Возьми мою бритву.

Но верная мысль пришла не в "генеральскую" голову Егорова, не в больные от бессонной ночи мозги Стефановича, - пришла Рашпилю во время бритья.

У него все-таки нашлась своя бритва, - хотя он и не врал: действительно, в рейсы не брал "цирульничьи принадлежности"; в машине, в огромном, как чемодан, бардачке у него неожиданно обнаружился желтый "биковский" пакетик с одноразовыми бритвенными станками - пакетик туда специально сунула жена.

Они сняли три комнаты в мрачноватом сером мотеле на Минском шоссе, прямо за Кольцевой дорогой: два трехместных номера для мужчин и один одноместный - для Насти. Рашпиль стоял в тесном туалетном отсеке перед зеркалом, скреб по щекам невесомо легким, каким-то несерьезным пластмассовым станком и, отчаянно фальшивя, напевал песенку из репертуара Пугачевой про красотку Мэри. Потом вдруг оборвал пение и высунул голову в тесный обшарпанный коридорчик с темным затоптанным полом.

– Мужики, а в какие дни недели происходят разбои, а? Не каждый же день они берут на абордаж фуры?

– Верно. В конце недели и в выходные дни не берут - это бесполезно, отозвался Стефанович.
– Берут в основном в начале недели.
– Он поморщился от боли, натекшей ему в голову, от усталости и какой-то незнакомой слабости, будто подхватил простуду и теперь заболевал гриппом.
– В начале недели...
– повторил он и снова поморщился.

Егоров торопливо развернул бумажки, которые успел собрать, пока готовился к поездке в Москву, карандашом поставил галочку в одной из них, потом в другой, в третьей, пометил что-то в четвертой.

– У тебя есть все данные по Минскому шоссе?
– перестав морщиться, спросил Стефанович.

– За последние три месяца - все. Вот смотри. Рогожкин погиб... Егоров умолк, скосил глаза на Леонтия, проверяя, как тот себя поведет, но на похудевшем, с запавшими глазами лице Леонтия ничего не отразилось, и Егоров осторожно продолжил: - ...погиб во вторник. Совсем недавно пропали два напарника - молдаванин по кличке Цыган и узбек по кличке Халява. Машину их нашли, а Халяву с Цыганом нет... Это также произошло во вторник. Груз хрусталя и фарфора вез в Москву смоленский водитель-одиночка Кочегаров. Груз Кочегаров не довез - пропал... И тоже во вторник. Интересная петрушка в таком разе у нас, мужики, получается. Похоже, что эти бандиты предпочитают выходить на промысел в счастливый для себя день - во вторник.

– А сегодня у нас что?
– Стефанович машинально сдвинул рукав куртки, обнажая запястье, на котором вольно болтался браслет часов, глянул в маленький, обведенный алой линейкой квадратик дней недели.
– Сегодня у нас воскресенье.

– Воскресенье, - подтвердил Егоров.
– И вообще сегодня большой церковный праздник.

– Какой?

– Не знаю. Но я слышал, как звонили колокола на церкви в Переделкино. Так что не мешало бы сходить помолиться. Перед вторником... Чтобы нам повезло в поиске.

– Бог в таких делах, Михалыч, не помощник.

– Не уверен, что в этом деле Бог возьмет сторону разбойников. Он нашу сторону возьмет, на-шу, - ласково улыбаясь, проговорил Егоров мягким опасным голосом.

Стефанович не стал с ним спорить, лишь крикнул Рашпилю, который под фальшивое мычание добривал себе щеки:

– А ты молодец, парень!

Во вторник Каукалов выехал на трассу в прескверном состоянии. Ночью он часто просыпался от чьих-то странных шаркающих шагов, ему все время казалось, что к кровати кто-то подходит, стоит, наклонившись над ним в тяжелом раздумье, сопит, чмокает губами, замедленное дыхание грузного невидимки здорово отдает луком. Каукалов открывал глаза, но никого не видел. Он тяжело вздыхал и засыпал вновь.

Это была тяжелая, какая-то колдовская ночь. Утром Каукалов встал с гудящей головой и сизыми мешками под глазами. Когда умывались, спросил у напарника:

– Как тебе спалось?

– Нормально, - спокойно ответил тот, и это спокойствие Аронова заставило Каукалова внутренне сжаться, сгруппироваться, словно при приближении опасности.

– В этой тюрьме запросто можно окочуриться, - проговорил он. Входишь сюда здоровым, выходишь больным.

Илюшка лишь покосился на него, но ничего не сказал: он продолжал старательно драить зубы. Каукалов хотел было по привычке обозлиться на него, но сил на это не было.

Когда они завтракали, дверь в комнату неслышно отворилась и в проеме возник Армен Шахбазов. Аронов первым увидел его и вскочил с переполненным ртом, помахал перед губами ладонью, словно пытался проглотить что-то горячее.

И так низкорослый, сегодня Шахбазов был ещё ниже ростом, чем обычно. Тяжелые руки с пудовыми кулаками болтались на уровне колен, седой ежик устало топорщился над головой.

– Сиди!
– приказал он Аронову и добавил с заботливой, какой-то отцовской интонацией в голосе: - Ешь, ешь!
– Потом бросил фразу, от которой Илье сразу стало холодно: - Только смотри, не подавись!

Аронов по-птичьи часто покивал головой, с трудом проглотил кусок и выдохнул вместе с горячим паром:

– Уф!

Шахбазов внимально оглядел Аронова, ещё более внимательно Каукалова, буквально растворив его в своих жгучих антрацитовых глазах и, не сказав больше ни слова, положил на стол две обоймы от пистолета Макарова. Затем исчез, добавив в душу Каукалова ещё больше сумятицы и тревоги.

Каукалов все порывался выяснить у кого-нибудь из шахбазовских ребят, как и где похоронили Сашку Арнаутова, что произошло с самим стариком, где он сейчас - может, отдыхает, может, лечится?
– но, чувствуя, что вопросы его повиснут в воздухе, не задавал их. Вспомнился Санька Арнаутов Каукалову и сейчас, когда Шахбазов изучающе разглядывал их. Кто убил Сашку, при каких обстоятельствах? Командир ликвидаторов, конечно, знает на них ответ, но молчит.

– Чего это он?
– шепотом спросил Аронов.

– Не знаю.

– А ведь армяшка этот - очень крупная шишка, - Илья провел ладонью у себя над головой, - в воровском мире. Прозвище у него - Шах. Входит в число десяти самых крупных авторитетов в Москве.

Каукалов промолчал, он не любил разговоры на эту тему, считая их опасными. И правильно делал.

Через десять минут они выехали на Минское шоссе.

Группа Стефановича тоже выехала в это время на Минское шоссе - на всех трех фурах, пустых, без товара, способных порожняком развивать огромную скорость, - и наладилась в свободный "полет".