Окнами на Сретенку
Шрифт:
— Вы слыхали?
— Ой, что-то слыхала! Говорят — не знаю, правда или нет, — говорят, Победа.
— Да-да, говорят — совершенно точно, фашисты уже подписали капитуляцию.
— Я тоже слышал…
Радость в голосах, в глазах этих людей. Услышанные слова поднимают как на крыльях, щиплют глаза. Хоть знаем, наши уже в Берлине, уже повороту назад не бывать, но хочется услышать, хочется прочитать эти слова: капитуляция, Победа. Я лечу домой: «Слыхали? Говорят…» Тетя Зина с мамой ничего не слышали и радуются вместе со мной.
У нас не работал репродуктор, поэтому мы не слышали, что передавали ночью, а утром заговорило радио на улице. Ура!
Хочется что-то сделать, куда-то пойти! Вот и Люда прибежала — пойдем, пойдем в центр, на Красную площадь, весь народ уже на улице. День клонится к вечеру. Мы спускаемся вниз, к Трубной площади. Холодно страшно, дует совсем ледяной ветер, и мы поднимаем воротники пальто. Из репродукторов объявляют, что будет выступать Сталин. Я слушаю это сообщение, прижавшись спиной к какому-то столбу, чтобы защититься от ветра. Мы беремся за руки и протискиваемся сквозь толпу дальше, к центру. Останавливаемся на площади Свердлова, потому что из репродуктора начинает звучать голос Сталина. Вся огромная толпа на площади слушает, затаив дыхание, у всех на лицах улыбки и слезы горя и восторга. Ах, Билльчик, был бы он сейчас тут, рядом со мной… Мощное «ура» прокатывается волнами по площади, и тут же мы видим, как около «Восток-кино» взлетают в воздух какие-то люди: это толпа качает англичан, французов, американцев. Ура! Ура!
На Красную площадь мы так и не попали, так много туда устремилось народу. Мы побоялись, что нас раздавят, и с Исторического проезда повернули назад, салют смотрели уже издалека.
Перед курсовыми экзаменами я еще раз выступила на сцене — в одноактной пьеске сыграла роль «соседской Мэри», маленькой девочки, которая появлялась всякий раз в критические для главного героя моменты, просила одолжить маме то соль, то спички, то масла и все подсматривала. Успех мой мог сравниться разве только с успехом моего первого выступления в берлинском кафе восемнадцать лет назад. Даже через много лет мало знавшие меня бывшие однокурсницы и главный герой пьесы, наш единственный мужчина Гриша Венгеров, при встрече звали меня Mrs. Wiggins's Mary.
На письменном экзамене по языку я выбрала тему V-Day [65] .
Дальше был жаркий июль. В один из дней — солнечное затмение, которое мы наблюдали из окна комнаты Нели С. Мы вместе с ней готовились к экзаменам: она жила недалеко от меня, на Кировской, в доме, у входа в который до сих пор сидит каменный лев со щитом. Нелина комната находится в огромной коммунальной квартире: длиннейший коридор, по обе стороны двери, всего девять семейств. Потолки метра четыре высотой, все закопченные, огромная кухня без окон. Соседи все в одиночку и группами воюют друг с другом. Привязывают тряпками крышки кастрюль к ручкам: не вытащили б чего и не плюнули бы в суп. Хлопнет входная дверь — двери комнат приоткрываются, смотрят, кто и к кому идет. Нелина комната была средних размеров, с окном во всю стену, там, среди обшарпанной скудной мебели и невообразимого беспорядка, жила она со своей младшей сестрой Майей и старой бабушкой Мерой Мироновной. Старуха была грузная, ворчливая, почти слепая. Соседи — даже враги — считали ее мудрой и уважали, хотя она была очень нечистоплотна и часто сидела в мрачной кухне у стола, вылавливая толстыми пальцами кусочки мяса из кастрюли с супом.
65
День Победы. — Прим. ред.
Неля, хоть и числилась в нашем «колхозе» министром внешних сношений, не очень активно участвовала в нашей игре — после уроков она всегда сразу убегала, иногда даже пропускала семинары и практику, стала хуже учиться — явно что-то скрывала. Мне она наконец созналась, что уже с осени работает — преподает язык в Энергетическом институте, куда ее устроила приятельница ее покойной матери [66] .
Мы занимаемся то у Нели, то у меня. Мама с тетей Зиной иногда с утра ездят за город, ищут ягоды и грибы, а мы с Нелей ставим в комнату корыто с водой, надеваем купальники и брызгаемся. Долго было холодно, вот и парад Победы в конце июня проходил в холодный день под дождем, а теперь, в июле, стало жарко. Когда приходит тетя Зина, начинается интересная беседа. Тетя Зина блещет остроумием, Неля от нее в восторге, и я горжусь, что у меня такая тетя. С Нелей же нас сближает то, что мы в группе единственные, кроме хромой Юли Антоновой, у кого нет романов. Все понемногу выходят замуж, у Иры в марте родился сын, у Вали Емельяновой дочка, а в нас никто не влюбляется, хотя сами мы все время о ком-то вздыхаем — в данный момент Неля вздыхает об одном своем студенте, а я влюблена в скрипача из Симфонического оркестра.
66
Кажется, здесь уместно привести еще один пример того, как мир тесен. Когда я училась в десятом классе, я однажды прочитала написанное на парте карандашом: «Кто здесь сидит в I смене? Я Иза Шевес, 5-й кл. «Б». Я нацарапала ответ, и мы с этой девочкой обменивались короткими фразами. Один раз между сменами увидели друг друга, улыбнулись. Примерно в ту же пору мы ехали как-то с Билльчиком в троллейбусе в направлении нашей Колхозной площади, и папа вдруг увидел знакомого мужчину: «А, вы тоже здесь живете?» — «Да, я в Ананьевском переулке». — «Мы вот тоже с дочкой домой едем». — «В каком классе ваша дочка? В какой школе учится? Ах, моя Иза тоже в той же школе, она еще только в пятом классе, круглая отличница». Наша остановка, мы сошли. «Кто это был? Очень симпатичный мужчина». — «Работал когда-то у нас в Станкоимпорте». — «Как его фамилия?» — задаю я совсем уже праздный вопрос. «Шевес». И вот теперь, сидя как-то у Нели, я небрежно перебираю тетради ее студентов, смотрю Нелины поправки и отметки, читаю фамилии на обложке. Вдруг — аккуратненькая тетрадка, внутри одни пятерки, — И. Шевес. «Неля, это парень или девочка?» — «Это девочка, Иза Шевес». «Опиши, как она выглядит». «Черненькая, кудрявая. Учится лучше всех». Так мне три раза косвенно попадалась совсем незнакомая мне Иза Шевес.
Накануне госэкзамена по языку мы вместе с Женей и Сарой пошли в кинотеатр «Уран» на последний сеанс смотреть диснеевского «Бемби». Перед сеансом выступала какая-то певичка, при ней — толстая и важная аккомпаниаторша в черном креп-сатиновом платье с глубоким декольте. Настроение у нас было хулиганское, мы запомнили имя этой жирной аккомпаниаторши и дружно кричали: «Ра-хиль Бром-берг! Ра-хиль Бром-берг!» Публика оглядывается на нас, шикает, но мы ничуть не смущаемся: мы заканчиваем институт! Сам фильм показался нам прекрасным, и мы плакали, когда погибла мать олененка. От утомления и зубрежки мы были слегка истеричны.
Я совсем перестала читать газеты, казалось — мы победили, что же еще интересного может произойти? Сейчас кажется несколько смешной такая запись в моем дневнике (я снова вела его с конца июля до конца августа).
8. VIII.45
Сегодня опять дождь — косой, нескончаемый. Целый день никуда не выходила, читала стихи и греческую литературу. К вечеру пришла Оленька (Пастухова), а потом Неля, и мы опять долго говорили. Во время нашей беседы вдруг раздались знакомые перезвоны позывных, и мне почему-то сразу подумалось: не война ли это с Японией? Так оно и было. Больше всего мне понравилось «союзники предложили» — представляю себе. Д. Т. [Дмитрий Тихонович Гнедин, наш сосед] сегодня в прекрасном настроении, ибо завтра едет в Берлин, выскочил к нам с Нелькой в переднюю и долго болтал о каких-то атомных бомбах…»
Госэкзамены я все сдала на «отлично». Направление на работу мне дали сначала в Казань, потом заменили Ярославлем. Это было очень обидно, потому что большинство девочек остались в Москве. Неля уже работала и получила с этой работы вызов, три девочки из нашей группы были замужем, Аню и Галю тоже оставили здесь. Правда, Дору направили в Свердловск, а Сару в Рыбинск, но обе они были не москвички. Кроме того — но об этом я тогда еще не могла знать, — все последующие годы окончивших с отличием обязательно оставляли в Москве. Выручил меня в конце концов дядя Эля, правда, ему не очень хотелось это делать, и тетя Люба тоже считала, что я уже вышла из того возраста, когда меня надо опекать, но все-таки он достал мне справки, что моя мама нуждается в постоянном присмотре, а сама я прохожу длительный курс амбулаторного лечения по поводу прогрессирующей близорукости. Мне разрешили остаться в Москве, но надо было самой найти работу, а это было нелегко. Временно дядя Эля пристроил меня к одному своему бывшему пациенту, директору технического отдела газеты «Известия» Медведеву, внештатным переводчиком технической литературы. Весь август я переводила для него статьи с английского и немецкого и получила первый в своей жизни гонорар.
А Наташе тем временем делалось все хуже. Каждые три-четыре дня я ходила к ней в больницу, через день ездила к ее маме узнать, как она, и передать записочку или фрукты. Бедная моя подружка лежала бледная, осунувшаяся, с усталыми, измученными глазами. Температура продолжала оставаться высокой, ее не могли сбить, от болей помогали на время спасали уколы пантопона, и она хотя бы ночью могла немного поспать. Ей наконец поставили диагноз — туберкулезный перитонит (воспаление брюшины). «Нет, Лорчик, я уже не поправлюсь, — грустно говорила она. — Расскажи мне, пожалуйста, что-нибудь… Сонечка [подруга Анны Васильевны] так интересно рассказывала про выставку картин. Может быть, ты фильм какой-нибудь видела…» Мы с Людой как раз смотрели очень глупый, но смешной фильм «Джордж из Динки-джаза», но мне показалось неприличным развлекать ее, больную, такими сюжетами. «Тогда расскажи мне про природу. Какие сейчас деревья? Желтеют уже?»
Тетя Зина подарила мне на день рождения (на который, между прочим, впервые в моей жизни позвали много гостей!) одну свою сережку с бриллиантом, и я отдала ее в мастерскую сделать из нее колечко — первое мое колечко! Но так хотелось чем-то развлечь и обрадовать Наташу, что я надела его ей на палец: «Выздоравливай скорее, и тогда я тебе подарю его насовсем!» Наташе очень нравилось это колечко. «Знаешь, как оно меня радует, — сказала она мне как-то, — я все жду, когда подойдет луч солнышка, и тогда я тихонько верчу это колечко… Ты даже не представляешь, какой красоты цвета в нем играют, я никогда таких не видела. Особенно красив синий цвет. И только чуточку передвинешь — уже зеленый сияет, потом оранжевый…»
В одно из моих посещений в сентябре она вдруг оживилась: «Я все-таки, наверное, скоро поправлюсь. Только бы скорее! Я тогда уеду с Васей к нему на Украину и буду там в деревне учить ребятишек в школе английскому. А ты будешь каждое лето приезжать ко мне. Обязательно будешь приезжать. И мы с тобой будем бродить по полям и лесам — Вася говорит, у них есть там лес.
А 13 сентября, в пасмурный, дождливый день, — по радио как раз звучала любимая Наташина Пятая симфония Чайковского — в окно ко мне постучала Люда. «Я не зайду, некогда, открой форточку. Мне только что звонила Наташина мама. Наташа умерла».