Окнами на Сретенку
Шрифт:
Во время перекуров я часто писала письма маме, и тут не обошлось без курьеза в духе «Бравого солдата Швейка». Когда я потом вернулась, мама показала мне одно из моих писем, где цензура что-то вымарала: «…мы теперь работаем с утра и до ночи (зачеркнуто) и очень устаем…» Маме было очень интересно, что там могли вычеркнуть. Я вспомнила, что там было «как лошади» Это сравнение не понравилось цензору.
А лошадей я упомянула потому, что в некоторых соседних бригадах они тоже шлепали вместе с нами в болоте, подтаскивая к воде по нескольку связанных канатом бревен. «Так тебя растак, окаянная», — орет на милую гнедую кобылку какой-то дядя. Лошадь устала и не двигается с места. Еще трехэтажный мат — без результата. Подходит молодой красивый парень из кордебалета, берет у дядьки из рук вожжи, хлопает лошадку: «Что ты, дед, оскорбляешь скотину-то! Ах ты, моя родная, золотая, серебряная, ну пожалуйста, поднатужься, иди, красавица…» Лошадь делает рывок, и связка бревен снова приходит в движение.
Где-то подальше от нас в одной из бригад целыми днями поет звонкий задорный голос: «Козел козу дернул с возу! Раз, два, раз, сама подалась! Свекор сваху стукнул с маху. Раз, два, взяли, раз, два, дали!» Слова все время придумывались новые, все на тот же мотив: до-до-до-соль до-соль-ми-до. Все прислушивались к этому голосу и улыбались каждому новому варианту текста. Говорили, что бригадирше — автору и исполнительнице этой песенки — объявили благодарность за поднятие духа у работающих и выдали дополнительный паек.
На обед мы получали полную миску супа. Я всегда делала из него два блюда — сначала съедала всю жижу, потом мяла ложкой картошку и что еще в нем плавало и ела второе.
Обратно с работы мы уже едва плелись. Когда выходили на твердую дорогу в поле, я иногда закрывала глаза, и проходила так шагов двадцать, и обязательно отклонялась куда-нибудь в сторону, снова направлялась по прямому пути, снова закрывала глаза… Неужели мы когда-то ездили в троллейбусах, трамваях… Какая неоцененная роскошь!
В нашем сарае становилось все холоднее. Неля С. и еще несколько девочек втихую перебрались в избы к знакомым. Но в конце первой недели октября нас всех расселили по избам. Я попала к хозяйке Анне Афанасьевне, с которой были еще невестка с маленькой десятимесячной дочкой, сын ее был на фронте. В большой комнате этой избы жили четыре девушки и единственный парень на нашем курсе, Сережа Дорофеев с немецкого факультета, сильно близорукий бледный блондин. А на печи спал наш бывший командир Петр Петрович (Оно уже давно уехало обратно в Москву). Меня пристроили спать на лежанку в закутке за печью, и первое, что я видела по утрам над веревками, где сушилась мокрая одежда, — большие мозолистые ноги Петра Петровича, на которые он долго, охая, наматывал грязные онучи.
«Петр Петрович, вы помните политрука нашего, товарища Розенблюм? Уж вы-то знали, наверное, кто это был, он или она?» «А пес его знает. Все же, скорее всего, баба, — сказал он после некоторого раздумья. — Это если по характеру судить. Сволочная больно была…»
В избе было тепло. Мы в своем сарае совсем было одичали, последнее время просто валились спать, даже почти не разговаривая. А здесь, в тепле, при керосиновой лампе, шла какая-то вечерняя жизнь. Девочки читали друг другу письма своих женихов, сплетничали. Самый долгожданный момент наступал, когда Валя Лебедева, красивая своеобразная девушка с французского факультета, соглашалась провести сеанс спиритизма. На стол в большой комнате клали лист бумаги с буквами и цифрами и опрокидывали на него блюдце, на котором снизу была нарисована стрелка. Мы все слегка, кончиками пальцев, прикасались к этому блюдцу, и, как только к нам присоединялась эта Валя, называвшая себя медиумом, блюдечко точно само собой начинало двигаться. Никакого усилия со стороны Вали не чувствовалось — она, казалось, даже и не смотрела на стол, когда стрелка в ответ на ее тихий вопрос «Как тебя зовут?» составляла по буквам: «Аркадий Комелев».
— Кто ты?
— Красноармеец.
— Когда ты умер?
— В 1918 году.
— Ты можешь сказать нам, когда кончится война?
— Через два года…
У маленькой хозяйской внучки был диатез, и она часто ночью расчесывала себе лицо и потом плакала. Люлька ее была подвешена к потолку в маленькой клетушке напротив моего закутка. «Кач-кач-кач-кач, куплю доченьке калач», — тихим сонным голосом пела ее мать под скрип люльки. Как-то в комнатушку на цыпочках вошла Алла Лушина: «Дай я ей спою. Слушай: «Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни». Моцарт [60] . «Какая хорошая песенка», — прошептала мать, а девочка заслушалась и успокоилась.
60
На самом деле композитор этой колыбельной до сих пор не известен, авторство часто приписывают Моцарту. — Прим. ред.
По ночам мне за печкой снился один и тот же сон: хлеб, колбаса, капуста, мясо… Нам было так голодно, что и днем, на работе, все наши разговоры сворачивали на одну тему — на еду «Девочки, помните вкус бананов?» — «Ах, какие пирожки пекла моя бабушка». — «А помните, слоеные продавались, с мясом?» — «Сейчас бы котлет таких, как умеет делать моя мама». — «Господи, ничего не надо, только бы досыта поесть хлеба — белого, конечно, да с маслом. И чаю с сахаром…»
Кругом туман, морось. Мы из последних сил тянем за мокрые канаты застрявшее в болоте суковатое бревно. «Неужели мы когда-нибудь уедем отсюда?» Тоненький голосок поет: «Покинем тот край мы, где так страдали», — а мы все подпеваем: «Там снова радость нам улыбнется». Нам очень жаль себя, в глазах слезы. «Думал ли Верди, что его «Травиату» будут петь в домкинском болоте!» — восклицает кто-то, и мы немного истерично смеемся.
Анна Афанасьевна, хозяйка, строго следила за праздниками, подливала масла в лампаду под иконами. После Покрова ждали снега, но его не было, только холодная морось и туманы.
Вскоре после 10 октября по дороге на работу у меня вдруг сделалось черно перед глазами и закружилась голова. Мы как раз подходили к тому хуторочку, где был медпункт; меня осмотрели, сказали, что это упадок сил, и дали освобождение от работы. Я еле доплелась до своей избы. Там уже не первый день с таким же диагнозом сидел Сережа Дорофеев; мне кажется, мы с ним просто ослабли от голода. Теперь я только вечерами получала свои 600 г хлеба, их заносила мне Инна Перепелкина из моей группы. Наташа и Аня пробовали мне в котелке носить суп, но тащить его пять километров по скользким дорогам было тяжело, и я велела им съедать мою порцию за мое здоровье. Сережка всегда уходил с утра, он бродил по полям и собирал себе в мешочек неубранные картофелины и свеклу Единственной книгой у Сережки была «Хижина дяди Тома» на немецком языке. Я стала ее листать и, конечно, как назло наткнулась на описание ужина, который готовили квакеры. Читать про еду было больно, и вместе с тем нельзя было оторваться.
Однажды у нас с Сережкой был праздник — хозяйка зарезала барана и угостила нас полной сковородкой «потрохов». По виду это были просто жареные кишки, но как же это было вкусно!
Увы, то было один раз, а вообще голод продолжал мучить нас. И я снова прибегла к воровству, совершив еще две кражи.
У одной из девочек под кроватью стояла миска с драченой, плохо прикрытая тарелочкой, и я своим ножичком отрезала себе ломоть и съела. Вечером в их комнате был шум, потом я слышала, как одна из девочек в сенях говорила своей знакомой: «Да ну ее, некрасиво это как-то с ее стороны, крик устроила, будто кто-то у нее драчену подъел, нужна нам ее драчена…»
В другой раз я стащила из деревянного бочонка тесто для драчены у самой хозяйки. Это было рискованное предприятие. Анна Афанасьевна была почти все время дома, но я дождалась, когда она пойдет с ведрами к колодцу за водой. В окно колодец был хорошо виден: вот она наклонила немного шею журавля, прицепила ведро — пора! Скорее! Я рукой выхватила целую горсть теста и тщательно облизала пальцы. Драчена была излюбленным кушаньем тех мест; готовили ее из картошки, муки и яиц. Ее запекали в русской печи и вынимали с румяной корочкой.
Хозяйка не заметила, что теста стало меньше, хотя вообще-то была женщиной очень экономной. Грамотная, очень сдержанная в словах и выражении своих чувств, эта худощавая опрятная старушка не пользовалась особой любовью односельчан. Она была единоличница и жила богаче колхозников, были у нее и корова, и овцы, и куры. С глупой, шумной краснощекой невесткой они друг друга ненавидели, это было заметно не по их словам, а по взглядам, брезгливым жестам, по тону. Невестка с раннего утра уходила на работу в колхоз, только забегала днем покормить дочку. Раз в неделю она мылась вместе с девочкой внутри в печке, на удивление совсем не пачкаясь копотью.