В автобусе с коричневыми стекламиКолотят парни кожу барабанов.— Куда автобус?Девушки высокие зовут меня и манят:— В Алабаму!Монах веселый с грешными глазами.Студенты в шортах,Женщины в панамах.Галдят,Поют густыми голосамиМотивы Африки:«О Алабама!»Я подсел,Они шумно теснились,Предлагали мне лучшее место:— Рядом с самой красивой, мистер!— Места много. Не все явились. —Места много. Но надо трогаться,Ждать вам некогда.Время странное.Вот рука моя на дорогу.Мне так хочется в Алабаму!Вместе с вами принять участиеВ честной драке за чье-то счастье,Я умею.Я так-воспитан.Кто-то весел, а кто-то — избитый…Извините.Вот рука моя!Пячусь с подножкиНа нью-йоркский бетон горячий,Я из автобуса, как из ножен,Вышел в расцвеченную толпу.Кто-то кудахчет,Кто-то судачит.Чья-то толстая мама плачет.Привалившись спиной к столбу.С тротуара машу, как с берега.Они долго и долго смотрят.Молодые глаза АмерикиУплывают в лихое море.Я пошел по Нью-Йорку веселому,Напевая под нос «Алабаму».Даже толстые негры высокиеПожимают плечами и лбами.Я уехал бы в том автобусе,Как на фронт уходили, мама!На покатом и скользком глобусеВсе сегодня поют «Алабаму».
«В южный город на лето…»
В южный город на летоприехала девочка,две косички,два бантика пышных и белых.Дивная девочка,звать ее — Белла.Аборигены знают, что делать,Вымыли шеи, надели сандалии,ходят под окна, кричат, выхваляются.Дворники как-тоим крепко задали:в жилкомбинате не дозволяется.Девочка все жес одним подружилась.Каждое утро приходит под окна,маленький, робкий,и, напружинясь,тихо орет, озираясь:— Бел-ла…Девочка белкой сбегает по лестнице,за руки взявшись,мчатся на речку.Мама считает сумму полезной:солнышко, воздух, водичкаи девочка.Как-то случилось. Пришла телеграмма.Девочка с мамой — ночным самолетом.Лето не кончилось.Утром раносмуглый малец, как обычно:— Бел-ла…Я выхожу на балкон,наблюдаю.Мальчик спокойно скандирует:— Бел-ла…В полном параде —в новых сандалиях,в чистых трусах по колена:— Бел-ла.Я надругался:— Она улетела.Малый взглянул снисходительно.Парень.Буркнул (наверное: «Не твое дело»)и затянул свою арию.Каждое утро,вы не поверите:голосит под окнамитот сирота.
«Пес сидел на цепи весь век…»
Пес сидел на цепи весь век.Он охрип, одряхлел, шкура — войлоком.Как-то вышел во двор пожилой человек.Пес не взлаял, пошел, ноги волоком.Руки лижети крутит обрубком хвоста.А когда-то был славный хвост!Человек не был пьян,он себя опростали подумал:«Паршивый пес…»И подумал: «Собака уже, а не пес…»Снял ошейник и дал пинка.Он с ненужными был в обращении прост,просто взял и намял бока.И собака пошла, кособочась, рысцой.Двор пустой. Листьев куча. Забор.Если б видел хозяин собачье лицов этот миг!Ах, какой-нибудь ворвышиб доску бы из забора!..Воры были на счастье —собака нашла под заборомбольшую нору —и на брюхе, ползком, не дыша,со дворав мир какой-то,в чужие просторы.Как ударили странные запахи в нос!Он чихнул и метнулся к столбам.О, уже не собака —матерый песнелюдимо глядел из-под лба.яЖадно нюхали склады костей разрывал,он впервые как пес поступал незаконно —верный сторожбродягой в ночи воровал.Нет, он грабили молча бросался на конных.…Он вернулся под утро.Пролез.Обошел.Листьев куча. Сараи. Забор.И уснул.Черт возьми, хоть какой-нибудь вор!..Пес услышал спросонок:— П-шел!И — пинок.Он клыками за ногу — р-раз,Видно, сны ему снились хорошие.А хозяин — бегоми с крыльца между глазиз берданки.— Сбесилась собака…Пес лежал без цепи,шелудивый, худой.Шерсть свалялась на бедрах,как у барана.Котелок почерневший наполнен водой.Волчьи сны вытекали, краснея, из раны.
«Ночи августа…»
Ночи августа,Уходите, но помните —Нет чернее ночей.Ветка яблони надо мною приподнята,Ночь пахуча, как чай.Рот открой,И невидимо в горлоПроберется ручей,И течет по зеленому городуЭтот час.Ветка яблони,Как завеса, приподнята,В черном небе — огонь.Морщу лоб, я стараюсь припомнитьИмя этой звезды.Марс. Наверное, — Марс!У сарая откликнулся конь,—Вороной мой ДжульбарсТихо звякнул железом узды,После пыльной дорогиУсталость. Прохлада. Сон.Небо звездное — конусом,Как продырявленный шлем,Самой яркой звездойПолыхнул и повис над лицом —Марс, наверное, Марс!Перезрелый, прозрачный плодВетку яблони тянет и давит,Ломает и гнет.Ночи августа,Уходите, но помните:Нет светлее ночей.Еще многое, многое мною не понято,Ночь пахуча, как чай.Брошен старый коверНа густую траву типчак,Мрак стоит за стволами урючин.Как вороной,Голова на седле… А седло пахнетПотом и пылыо…И примятые стебли ворочаются подо мной.
ОН БОРМОЧЕТ СТИХИ…
Слово — медленный блик человеческого поступка.Высоту, глубину и цвета извергает язык.Повторятся в словах и глоток,И удар,И улыбка,Стук копыт через векИ наклон виноградной лозы.Эту черную ночьЯ опять принимаю в сообщницы.В эту ночь я услышал неясный луны монолог,А на красный язык,Как на свет,Пробирается ощупьюИ полощется в горлеБелого слова клок.Я сейчас закричу,Я нашел!Я хочу его выставить!Пусть луна продолжает на теняхСудьбу гадать.Этот матовый свет.Будто вспышка далекого выстрела,Обнажает лицо,Опаляя меня на года.Не нуждаюсь в пощаде глупцов,Не покорствую мудрым.Слово бродит в степи,Чтоб нечаянно встретить меня.…Он бормочет стихи. Так молитву читаюткурды.На скуластом лице отсвет медленного огня.
ГРАНАТ В ПЕСКАХ
Прозрачный, твердый,красный мозг граната.На кустике — громадные плоды.В пустыне невеселой, как латынь,краснеет куст таджикским рубаятом.И я под ним сижу, чернее негра,в тиши тысячелетий, глажу грудь,наверно, здесь я сел бы отдохнуть,идя из неразрушенного Мевра.Гранаты можно срезать и продать,гранаты могут вырасти опять.Сто маленьких голов на тонкой шее,похожей более на ногу Нетто,сто алых, раздражающих голов,забитых в неожиданное небо.Ремнем экватора затянут шар,кому-то он прошел по узкой талии,кому под грудь, под плечи и так далее.А здесь по горлу узкий поясок,песок, песок — как будто все старателиза все века несли сюда старательнопустой песок…Я глажу алый сок,я, истощенный актами пустыни,не протестую, не сопротивляюсьцветам граната,зернами тугимиспрессован сок,а в глубине плодатаится тень, отброшенная соком…Не скрою, одному в прохладе словтак хорошо!Кишлак собою занят,он варит плов, не слушая ослов,ослы себя подслушивают сами.
НОЧЬ В ПУСТЫНЕ
Нет росы,Удивительно, нет под руками росы,На безвольно холодном песке,На лице и на войлоке —Нет росы,Волны камня измолотогоСпокойные, как часы,Изнывают под зноемлуны полуночной.И нет росы.Босые шакалы в песках хохочут,Что нет росы.Скелет саксаула кричит, белея,Что нет росы.Алюминиевый свет обнажаетРазбухшие груди пустыни,И нет красыЧеловечней тоски барханнойПо капле росы.Луна остынет,И дальняя кромка восходаВзорвется солнцем…Зачем?Роса на лице одинокого человека.
«В Поволжье снова сушь, земля желта…»
В Поволжье снова сушь, земля желта,пшеницей называется солома.Я гость огромного села Жельта,торчащего над плоскостью изломом,оазисом угрюмым. Арыкиглубокие, сухие, как морщины.В запруде, в желтом киселе реки,купаются веселые мужчины.Пылит в степи райкомовский «газон».В бригаде тихо плавятся комбайны.Вода расплавлена, степной озон,как войлок, нависает над купальней.Рубаху стягивает агроном,он худ, стесняется полей колхозных,он удручен (жену отвез в роддом).С обрыва в воду прыгает в кальсонах.Э, засуха, отчаянное зло!Не рассчитал (река мелее стала).И с вывихом коленного суставаего, смущенного, везут в село.
ТОНКИЕ ОРЛЫ
Ползут над полем толстые орлы,летят по полю тонкие орлы.Орел, он думает, что все — орлы,у каждого подозревая горло.Он с сусликом дерется,как с орлом.Сожрет и думает:«Какой он горький!..»Их —«беркуты,стервятники,ягнятники».Орел, он не увидит своей тени,добыча видит тень его огня.Тень — плоть его,а он — виденье тени.По небу стелются орлы тяжелые.А по земле,травы не тронув,не царапнув глины,темно-зеленые и темно-желтыенесутся тонкие орлы угламипо круглой плоскости своей горы.Орлы уйдут.Опять желток и зелень.Степь — горы без вершин и без ущелий,без острых ощущений Бухары,ни гром, ни молния,не встали и не сели.Спокойный ужас солнцаи орлы.
«Хрипло поет о любви старик…»
Хрипло поет о любви старик,Почесывая домбру;.К юрте-, прислоненаЧаща пик,Усатый скуластый круг.Трется об юрту пыльный ишак,Кони лягают псов,Люди покрикиваютв тактГрустных кипчакских слов.Мясо остыло,Серый айранВ чашах цветных уснул…Блеет в предчувствии пира баран…Завтра проспит аул.
«Вблизи Чингизских гор его могила…»
Вблизи Чингизских гор его могила,Исколотая желтыми цветами;Голодными, немилыми, нагимиК могиле приходили на свиданье.И пили, усмехаясь, горечь песен,И, колыхаясь, колебались травы,Цветы желтеют грустно,Как отрава…Вблизи Чингизских гор его могила.