Глины.Глины пятицветной — залежь,кустики джусана, тамариск,и барханы желтые, как зависть,к Сырдарье, качаясь, прорвались.Задавили город Шардару,поделили ханские наделыи глядят, глядят на Сырдарью,на твою последнюю надежду.…Били бубны, и звенел курай,в стены клали свежую дерницу,бог луны благословил твой край,я нашел в кувшине горсть пшеницы.Вот на камне выбита строка,звенья глиняных водопроводов,изменила городу река,и ушли бродяжничать народы.А в другом кувшине —вот оно!Зря мои ребята лезут с кружками,режу на квадратики вино,крепкое, увесистое, хрусткое.Старики, я получил дары,возбужден тысячелетним градусом.Океаны в глине Шардары!Режь лопатой, находи и радуйся.…Радость захоронена в степях,может, глубоко,а может, рядом,мы живем и познаем себяпо закону сохраненьярадости!Может, был я посохом хаджи,может, был я сусломдля наливки,может, на губах я не улыбку —женщину таразскую ношу.Может,— первым зернышкоммаиса,первым клиномпервого письма,Родины мы были простомыслью,помогавшей вамсходить с ума.О, всегда мы возникали вовремя!Морем —в самых неморских местах,ради родин забывая родину,родину, утопшую в песках.Мы вернемся,если не забудем,гордостью, чинарой,чем еще?Может, просто ветеркомпопутным —парусником моря Мырза-щель?Не задумано мое хотенье.По закону сохраненьядумя в тенистый Мырза-щель не тенью,ясностью осознанной приду.Сантиметры в полотне найдутся.Грустной охрой улыбнись, маляр.Мырза-щель, смущенная натурщица,родина последняя моя…
ЧЕРНЫЙ ЖАВОРОНОК
Эдуард Багрицкий птиц любил.В кабинете маленьком оралипопугаи, кенары, ульбилы,чижики…Молчал —караторгай.Жаворонок из Тургайской области,он степям своим давно наскучил.Мы ему: «Лети на юг!»Не хочет.Прячется,дрожит в Тургайской области.Ежится.Зимою там бураны.Неприятные,по десять баллов.В шерсть (как в сено] на спине бараназакопается и дрыхнет, баловень.А чабан поймал полузамерзшегои отдал проезжему газетчику.Тот продал караторгая летчику,летчик — подарил.Поэт поморщился.Но подарок принял,сунул в клетку,в дальний угол, на пол.Чай распили.Гость поправил синюю пилотку.Улыбнулся. Улетел.Разбился.И Багрицкий в телеграмму плакал.Кенары кричали, попугаиравнодушно брякали:«Дурак».На полу молчал караторгай.Он молчал, мой жаворонок черный,О, молчанье —это тоже голос.Он молчал.Он потерял еще разсвой Тургай,заснеженную область.Улыбаюсь жизнелюбым гениям!Договоры с жизнью расторгая,человек припас на случай кенараи навечно взял караторгая.И когда я приезжаю в область,я подолгу слушаю ночами:жаворонок под огромным облакомголосит о летчике молчаньем.
ФЕВРАЛЬСКИЙ ЯГНЕНОК
У Карабаса(простится мне это сравнение)лицо красное, как поросенок,от свежего воздуха.Он смущен своим ростом высоким.Четыре ранения.Он рубался, наверное, здоровов моем возрасте.Полным ходом — окот.Горы сена! А в сене — норы.Там ягнята двухдневные блеют —чабанья радость.Белолобый еще не обсох,он дрожит и ноет.Волкодав забирается в нору,ложится рядом.Я глажу ягнят. Щекочут ладонь.— Искусственные?— Да нет,— по-девичьи смущен Карабас,—От любви.Шофер мой гогочет, дурак:— Различим по вкусу.Чабан усмехнулся.Другой бы уже залепил.Шофер — тоже гость.Ну, ладно. Садимся в юрте.Разлили джамбулский «сучок»в тостаганы [13] . Пьем.Закусываем кусками жирногокурта.Молчим.Карабас, развлекая гостей, поет.Ноет ягненок. Собака его не спасет.За юртой в норе умираетдвухдневная жизнь.Чабан Карабас возвышаетсмущенный басок.Домбра на коленях залатанныхполулежит.Домбра.Ни отца, ни жены, ни детей,только сам.Вся семья его — это отараи куча ягнят,волкодав, на начальство не лающий,—его зам.И слова — изо рта,словно голые — из огня.Это истый степняк:он поет о березах и кленах…«Карагач одинокий в пустынетоскует о роще».Опускает глаза на кошмушофер мой обросший.Тишина. Тишина.Это умер в норе ягненок.
13
Т о с т а г а н - деревянная чашка вроде пиалы (к а з.).
КОЛОДЦЕКОПАТЕЛЬ КАЗБЕК
Загорелый, худой,подпоясанный красным платком,в тюбетейке с чалмой,бородатый, усатый —хороший.Волосатый кадыкпровожает глоток за глотком,на цветном сундукегорделиво сияют галоши.Я сижу в эпицентре великойГолодной степи.Мой хозяин Казбек — величав,монотонен, как эпос,он барана последнегов черной крови утопили с подъемом большимповествует весь вечер об этом…О, Казбек не уверен,что дальше райцентраесть другая Земля,он не верит,что кроме персидских и русских,есть другие поля,он достойного сына отдалИспагани [14] в высокий час.Мой старик деловито крошит на ладоникирпичный чай.Его первого сына звали Надеждой [15] .Мускулистый и добрый, с глазами архара,в этом тридцать шестомон в красивой одеждепал с седла при набегеНа Гвадалахару.Дед Казбек убежден, что опятьвоевали с персами.Я смеюсь,но старик на своем:«Сын погиб в Испагани…»Ханы и шахиншахи давно пересталисоперничать,в этом тридцать шестом сыновьяпогибали в Испании.Ночь уже в середине.Юрта дырами ловит, звезды,Рядом строят плотину.Там возится сын Бахыт.Говорят,вода в Мырза-щелидороже воздуха,говорят,много разных колодцев,да нет плохих.Пал спиною на войлок, мудрыйколодцекопатель.Ему снятся любимый барани персидские войны.У порога светлеют седлои большая лопата,с Шардары,со строительства морядоносится вой —МАЗы.
14
И с ф а г а н — город в Иране.
15
А р м а н — мужское имя, в переводе: надежда.
««Волга» вьется аварской дорогой…»
«Волга» вьется аварской дорогой,над горами аварское небо,и могильники однорогиеза аулами, за Гунибом.Ишаки, как везде, невеселые,старики, как везде, особые,проезжаю угрюмые села,белостенные села усопших.Тот, кто жив, кто еще в аулах,кто еще не ушел за речку,говорит, наслаждаясь гулом,легким клекотом отчей речи.
ГЛИНЯНАЯ КРУЖКА МОПРа
(Рассказ)
Двадцать какой-то год.В каком-то зеленом городе.Желтое лето. Пыль. Верблюды и дыни.А по утрам находят людейС перерезанным горлом.Мусульманам внушает городская газеткаО бедах Румынии.На базарах,Везде, где толкаются с деньгами,Ходят сборщики МОПРа с крупнымикружками.— В Руре гибнут рабочие…— Брысь от меня, бездельники!Разве с кружками просят золото!Надо с оружием!Хо-хо-хо!Ходят сборщики МОПРа,Злые, в рваных халатах,И, намаявшись, тащат в райкомыНищую медь.Младший сын Бек-Назара,Подумав, сказал:— Ну, ладно,Я — секретарь.Мне надо уметь.«Мусульмане!Сегодня над миром аллаха идет курбан-айт —Великий мертвенный праздник.Сегодня готов аллах простить намГрехи великие за щедрость великую нашу!»У дувала мечети хаджи Бек-НазараЯрмарка нищих!Каждый тащится на собственном ишаке.Сидят и стоят разноцветные,Сотни, если не тыщи,Восток мой велик и в богатстве и в нищете!Бывшие аломаны рисуют на лицах грусть!в драных мехах!Пыль горячая, как на пожарище!Митька в грязной чалме тянет солдатскийкартуз!— Подайте на горькую, ради аллаха,товарищи!Гордо верблюды проходят, пыля,В кости под сенью урючин режутся,Улочка — узенькая Земля,Воины, встретившись, не разъедутся.В чоновских бутсах из кожи свиньи,В куртке, с наганом сын Бек-НазараВ шеренге нищих кружкой звенит,Смотрит прищуренными глазами.— О-о! Люди! Чтоб я ослеп!Он собирает таньгу на калым!— У Советов нет золота, чтоб заплатитьЗа красавицу Гюль!— У хаджи Бек-Назара не хватит волос,Чтоб сединой за позор расплатиться!— Сын Бек-Назара стал нищим,Поможем ему, правоверные!И под халатами ищутПотные револьверы.— На!Как в лицо.Первый пятакВ кружку летит плевком.— На!—Это счастье — бросить медякСыну хаджи Бек-Назара.Богатые мстят от души:— Да помянет тебя ревком!Бедные мстят торопливо емуЗа отца, подлеца Бек-Назара.Бухарское золото и советское серебро!Срывают тугие перстни с жирных пальцев!— На!—И халаты хивинского шелка.— Ох, и добро!Нищие злобно встают и завистливо пялятся,И, подражая, швыряютС презрением ветошь,Смачно плюются,Отходят, искусно дрожа.Солнце, зачем ты так весело светишь!Каждый твой луч на щеке,Словно отблеск ножа.Почернело лицо у дувала отца,Глаза, как две черные раны,Над их головами горят.— На!—Так полосуют мясо лица.Так в последнем бою обреченные— На!—Говорят.«Тот может плеваться,— пока богат.А ты почему засучил ногами!В лицо мне метишь!Не страшно, гад.Им рай уготовлен моим наганом.Твой сын на базареС такой же кружкойБегает, просит в твоем старье.Он завтра подастся учиться к русскимНа узком каике по Сырдарье.И там, в протоке,Из зарослей чияУдарят залпом вот эти псы.А ты хохочешь е убийцами сынаАга-Мусы!Смейтесь, я знаю, в улыбках — яд.Плюйтесь, я верю — это не ложь,в бою обреченные:— На!—Говорят.Я обречен, но скажу:— Даешь!..Я пойду. Надоели старые лица.Я посплю, и пускай, кому нужно,—Молятся,Забастовщики Рура мне будут сниться,Гюль и румынские комсомольцы.Но сон оборвут — На!— ударят в постелиЖелезом, каким забивают корову.Дорежут, поставят около телаКружку МОПРа, набитую кровью.А кто убийца?Отец Назара?Или проклятый лентяй Мусы?..Дело милиции».
КРАСНЫЙ ГОНЕЦ И ЧЕРНЫЙ ГОНЕЦ
Перелески, холмы, задыхается конь,без дорог, напрямикмчит веселый гонец, -пот соленой корою застыл на лице,он сменил пять коней,пять коней, пять коней.Сбросил кованый шлем,бросил кожаный щит,меч остался в полыни,копье —в ковылях,лук бухарский в песках Муюнкумовлежит.И ржавеет кольчуга в хлопковых полях.Только знамя в руке!Полуголый гонецзнак победы — багровое знамя —не бросил.Это знамя дало емусемь коней,семь коней,семь конейтонконогих и рослых.Это знамя поило айраном его,на привалах валило под ноги баранов,беки жарко дарили ему —ого-го!—лучших девушек, плачущих,но не упрямых!Но упрямый гонец на привалах не спал,«Славься, город, прославленный арыками!..Поздравляю с победой!..»Тогда он упал,закрывая скуластую мордуруками…Ваша радость, народ,—это слава его!Пусть о нем говорят на орлиных охотах.Слава!Слава гонцагромче славы бойца,где-то павшего без вести за свободу.Подарили ему арабчат и рабынь,если хочешь любую, а хочешь — троих?..Он молчал, обнимая свою рябуюИ детей босоногих, чумазых своих.…Тише, люди?Хрипит, задыхается конь.Без дорог, без сапог, огибая кишлак,Мчит угрюмый гонец,он ушел от погонь.На копье раздуваетсячерный флаг.Флаг жалеет его— не спеши,не спешиголовой отвечать за бесславный конец!За измену аргынов!За трусость паши!Разве ты виноват,что ты черный гонец?Разве ты виноват?..Враг идет в Бесшатыр.Он стотысячным топом линчует аулы,пот съедает глаза, конь хрипит.О батыр,лучше б ты под копьем умиралясаулом!..Ты хотел,так хотелось быть красным гонцом!Перед женами, матерью, перед отцомползать, плача от счастья,дары принимать!..Прячься, глиняный город!.. Умри, моя мать!..Дед, кончай свою долгую жизнь, не тяни,пока честен, влетай в свое небо стрелой.Жены, жены, бросайте детей со стены!Пейте яд! Обливайтесь кипящей смолой!
«Кто-то медленно скачет и скачет во сне…»
Кто-то медленно скачет и скачет во сне,издалека, на светлом усталом коне.Все молчит. Осторожно копыта стучат.Скачешь тыили тихо крадешься ко мне?Почему не взлетает над крупом камча?Почему ты являешься мне по ночам?Я поверю,я знаю — ты добрый гонец!Почему же так тихо копыта стучат?
ШАШКА
На! Доверяю. Точи.Она в сундуке помялась.Так отточи, чтоб не рубить,а делить,чтобы рана на теле тонкой была,как нить!Чтобы кровь не чернела обиженно,а смеялась!Точильщик — мужчина грубый,—и тот растревожен звездами,грудой у ног—тупые ножи домашние,полдень зачеркнут звездами.В синих кристаллах — воздух,мясник раздувает ноздри —в городе пахнет Дамаском.Жми на педаль истертую,плюй на лезвие,пусть поглядят унылокухонные ножи.Сыплются синие искры,словно глаза Олеси,к черному кругу жметсяжизнь, жизнь!..
ОКРАИНА
Тот час, когда теплодо теплоты.И фонари сгибаются под ношей,и слабым отрицаньем темнотысвет верно служит азиатской ночи.Иду туда, где точки папирос,где фонари разбиты женихами,где в мае по спине моей — мороз,где жизнь — копейка, если не нахален.Здесь сладко пахнет древним воровством,на седла брошенным девичьим вскриком.Окраиной души горжусь родствомс негромкой, дикой слободскою кликой.Темно. Движенья белые видны,скамейка занята, на ней колдуют.Ух, женщина мужчине в ворот дует,сорочку отдирая от спины.Взошла луна.В тиши журчит вода.Собака спит. Спит сторож с алебардой.Окраина. Под яблоней — лопата.И овощной ларек, закрытый навсегда.
«Загнали кондуктора под потолок…»
Загнали кондуктора под потолок.Троллейбус везет к стадионуболельщиков.Ужасное чувство локтя,в каждом боку — по локтю.Я уважаю общество, нополегче!Я охраняю девочкус тонкой теплой спиною.На каждой стоянке в троллейбусвлезают восстания.Кости мои,да здравствуйте!Плечи и ноги — к бою!Что мне проклятый футбол,когда ей на свидание!Я не знаком,я за нее отвечаю,кондуктор кричит,раздавленный безбилетными.Не бойся,тронут хоть словом,клянусь — одичаю!Сестренка,твоя остановка,сходи, отвечай за себя…