Я ползаю по грудам Баальбека,без удивленья щупаю колонны,в каком-то древнемминус первом векетот мастер высчитал мои наклоны.Огромные костры цивилизаций —гиперболами вспыльчивых поэзий.Мастеровые староримской нации,изобретатели моих болезней!..По храму бродят саксы и узбеки,две итальянки с переносным тентом,пишу в блокнот:построен в том-то векетем римским цезарем,разрушен тем-то.Камнями разгоняю алых ящериц…На теле сфинкса разложив платок,вскрываю банку пива,и глоток —за Солнце,и другой — за Настоящее.Мне сверху виден двор пустой кофейни,из древних кирпичей прохладный дом,старик в бурнусе связывает веники долго-долго думает о том,что надо бы полить водой холоднойсвой пыльный двор…Два дюжих члена баасистской партии,в багровых фесках на висках седых,за столиком в тени играют в нарды,сосут сквозь воду булькающий дыми оглашают медленное небоарабским матом посильней «сыкке».Я пиво пью и думаю: о, мне быхотя бы петь на этом языке…Идет ишак, да, здесь ослы крупнее,клянусь, здесь даже пашут на ослах,и шерсть длиннее,животы круглее,здесь и осла не обошел аллах.Мне интересно:я достоин рая?Я столько мест священных обошел.Эх, если бы я вспомнил, умирая,как было мне в Медине хорошо!..Грех мусульманинаХристом оправдан,буддийский грех не признает аллах.Мне жизнь даетпрекраснейшее правобыть правымв человеческих делах.Пустынный зной в саду пушистит персики распаляет щеки яблок бьек…Я вспомню звуки аравийских песен,вино хельвани, город Баальбек,песок Ак-Шам и кладбища безмолвные,углами света искаженный мир,вкус поцелуя, теплый запах моряи пальмы на развалинах пальмир!
МОСТЫ
Отвесный известняк и краснозем.Я вспоминаю Вахшскую долину.Над узкой жилой Вахша вознесеннурекский мостиз дерева и глины.Мне вспомнятся ливанские граниты,построенные в римское каре.Спаситель, покровитель моранитов,стоит, раскинув руки, на горе.Чуть ниже — римский мостик караванныйдревней Христа —над пропастью реки,как продолжение моей руки…Проходит мул, нагруженный дровами.А ниже—камень, а на нем араб.Он удочкой вылавливает в жижекоричневых угрей, он страшно рад,что труд его заметили.А выше!—Над полночью ущелья,словно месяц,на синем небе светитчерный свод.Над пустотой ущелья,словно мениск,горами согнутыймост каменный живет.Они живут (объединив породы)над рвами необузданных стихий.Мосты —мои сутулые дороги.Моя стихи.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
В гостинице «Украина» я опустошил один цветочный горшок. И никак не мог объяснить горничной, для чего мне эта земля.
…Пока я поднимался на корабль,мне грубо подарил мой друг-арабпортфель с талмудом, торой и кораном,он счастлив был, увидев, что я рад.Еще халат золототканый шейха,чалму зеленую, платок на шею.Жена его, прощаясь, Хадиша,лицо открыв, сказала мне:«Хаджа»…Я рад всему:тому, что уезжал,тому, что возвращаюсь,что достал япращу средневековую,кинжал,дамасской, синей, легендарной стали.В Москве я вспомнил,что не взял, земли.Священной пыли горсть —с полей аллаха.Ждет, не дождется бабушка Зали!Не привезу — старуха будет плакать.Горсть пыли из цветочного горшка —в платок,в портфель с библейскими вещами,горсть желтого земного порошка!Земля везде, по-моему, священна.Я рад тому, что выполнил обет.(Любой хаджа — обманщик и пролаза.)Не ахай, бабушка, чтоб не накликать бед,и не любуйся внуком,чтоб не сглазить!Убережет от злобы и от зла,от родичей недобрых,от обманасвященная московская земля,зашитая старухой в талисманы.
АЙНАЛАЙН
Обращение к дорогому человеку — айналайн.«Кружусь вокруг тебя» — подстрочный перевод.«Принимаю твои болезни» и «Любовь моя» —смысловые переводы.Кочую по черно-белому свету.Мне дом двухэтажный построитьсоветуют,а я, как удастся какая оказия,мотаюсь по Африкам, Франциям, Азиям,В Нью-Йорке с дастанами выступаю,в Алеппе арабам глаза открываю,вернусь,и в кармане опять —ни копья;копье заведется —опять на коня!Последний ордынецк последнему морю!На картупроливы, саванны и горы!А нас хоронили — ногами на запад,лежат миллиарды — ногами на западпод желтым покровом монгольской степи —тумены ногаев, булгаров, казахов,—не зная, чтоАзия западнейЗапада,Запад —восточней Китайского моря,а нас хоронили ногами на Запад!..Шумит за спиною последнееморе.Кружись, айналайн, Земля моя!Как никто,я сегодня тебя понимаю,все болезни твоина себя принимаю,я кочую, кружусь по дорогамтвоим…
АЗИАТСКИЕ КОСТРЫ
Мы помним то,равняющее всех,его в людской истории немало —когда-то ночью к вам пришли шаманыдля добрых дел и правильных бесед.Они зажгли огонь и научилиберечь огонь икланяться огню,лечить огнем радикулит и чирий,и научили подходить к коню,и верить Солнцу,и гадать по звездам,от них пошло — и танцевать и петь,от них вы почитали только весны,от них — пахать, выращивать и печь.От них ковры и ваши самолеты.От них, старателей, пошел алмаз,их в жертву приносилисамоеды,но и в огне они учили вас.Шаманы гнали свет из слепоты,из вашей глухоты для вас — Бетховенов,Гомера, выплавив из темноты,еще не знали, что им уготовано.Они добыли в молотой рудекаратамиталмуды и кораны,в ручных лотках сахарами,горами,перемывая миллиарды дел.И все для вас — вы лишь качали мед,вы шли в курильни, опиумы пили,алмазом слова, золотом имен,всей платиной надежд за дым платили.На канах теплыхс трубками в зубахвалялись,чтоб валяться под забором,чтоб снова —азиатом, кулом [18] , вором,собакою среди других собак.Когда вам говорили —заплати,когда ни пула, ни таньги, ни мана,вы жглидля дымана кострах шаманов,придумавши» костердля теплоты.Страданьем!Нет, старанием великмой странный мир,родившийся старателем!О Азия, ты стольких насистратила!Опять костры для дымарасцвели.
18
К у л - раб (каз.).
ПЯТЬ
На африканских и азиатских кладбищах вы увидите надгробные камни с изображением человеческой руки.
Ныне живущие,вам предстоит доказатьдоброту оскорбленных.Вам еще вспомнитьсмысл древнего жеста —Пять.Надгробные, грубые стеллыкладбищ запыленных.Я вижу на камнедетские пальцыраспятые.Ныне живущие,не забывайте ушедших —молнии Паганинии пятерню самолета.Цепкие пальцы молча тонущихженщиня быповесилна горло своеамулетом.Лживые кличи передаю другим.Век,как всегда, недолгий,я проживу с кулаками.Умру,и вырежет старая матьна камневскрытую кистьправой моей руки.
«В горах Памира…»
Мирзо Турсун-заде
В горах Памира медленный потоп —сползаеттуча тучнаякаскадом,разглаживая, влажным животомгорячие растресканные скалы.Проходят тучи по горампешком.Гниют хребты, обласканные ливнем,и оседают, гордые,песком.Туманы пахнут мокройшерстью липкой.Не верят каракумские барханыбылинам недалекой старины.Жив облик башенкой Тмутараканив могильниках гиссарской стороны.С высот разрушенных уплыли облака.Одностоит над брошенным песком,как грудьс последней каплей молока.Грудь материнскаяс сухим соском.Пески молчат. Размолотый гранит,все, что могу, даю,возьми прохладу…Пусть тень моя бессильна,как проклятье,но эту тень, пустыня, сохрани.Я, серый клок тумана,—твое небо,что синь тебе, безбрежие постылое?Когда уйду, скажи, моя пустыня:«Пустыни там, где облакомон не был…Где не падала его тень».
ЗВЕЗДА
Под круглой плоскостью степиуглами дыбятся породы.Над равнодушием степивстают взволнованные руды,как над поклоном —голова,как стих,изломанный углами.Так в горле горбятся словао самом главном.Далекое уводит нас.Все близкоекругло, как воздух.За миллионы лет отглаз —угламиголубые звезды.Нас от звездыспасают крыши,но мы ломаем —и летим.Над вдохновенными горамиунылый круг луныпотух.И молниикардиограммойотмеченыуступы туч…И радуга — не коромысло,она острей углов любых.Нас обвиняют в легкомыслии,а мы —фанатики в любви!Мы долетаем!И встречает —равнина. Поле. Борозда.Изломы гор, зигзаги чаек.Простая круглая звезда.
«Спи спокойно, дада. Спи спокойно, отец…»
Спи спокойно, дада. Спи спокойно, отец.Я бодрствую.Меня слушают дети с открытыми ртамиот гордости.Все равно, что взлететь,что на камни слететь водопадом.Я богат, все мне — дорого.Ты хотел меня видеть богатым?Я иду через робость в ночипо тропе овечьей,в темноту руки всунуви голову подняв, как горб.Что-то мутит меня,я-то знаю, что степь бесконечна.Но предчувствие!Брат, что мне делать с предчувствиемгор?..
РАЗЛИВ
По азимуту кочевых родов,по карте, предначертаннойисторией,по серым венамдревних городовя протекаюбурой каплей донора.Здесь долг я понялглянуть на года,возвысить степь, не унижая горы,схватить ладонь твою и нагадатьтебе дорогу дальнюю, о город.Жарища.Дремлет, в-будке-старшина,чем пешеходы, кажется, довольны.Я город прохожу. Вдруг —тишина.И крик —громадная улыбка Волги.По берегу улыбчивой землииду травой. И знаю, что надолговлюбляюсь в этот город, в эту Волгу.Все предсказанья — чушь,когда — разлив.
ТЫ СОБАКУ УДАРИЛ
Помнишь кошару!Помнишь отару!Помнишь, мы долго стреляли в ночь!Ветер с волками,темень, как камень,ты, лицо закрывая,нашарил нож.Страх твои руки скрутиларканом,клыкастые лапы рвали чапан,и в это мгновеньехриплый клубокударомна волчье горло лег.Конь рванул,ты зарылся в снег.Снег, вихрясь,на лету смотрел,как кипели в одном котлеволк,собакаи человек.… Утром стихло.Но небо серо.Снега улеглись,лишь поземка метет.У стенки кошары поземка присела,чтобы взглянуть на нее,на собаку худую, старую —(приползла из степи домой,кровь последнююв дверь кошарнуюв борозде волоча за собой).А когда мы ее добивали,она руки пыталась лизать,как щенят,те, ворочаясь, ждалив жестком сенетеплую мать.Ты пришел из степи за ней,тебя след окровавленный спас,ты добрел до своих санейи тотчас же умчал от нас.И сейчасты собаку ударил при мне,чем собака тебя обидела?Знай же —не по моей винечабаны твой удар не видели.Не положено битьдетейи собак —по закону степей.Так поймешь ли,за что тебея, как волку, в глаза гляжу!