Чтение онлайн

— Вы не голодны?

Моргаю, вскидываю голову — и сердце застревает в горле. Папа пристально смотрит на меня, сидя в кресле рядом с кроватью беззубого мальчугана. Только теперь я осознаю, что моя кушетка расположена точь-в-точь напротив места, где лежит сын моего отца в этом измерении. И он смотрит на меня с такой глубокой тревогой, словно ему действительно есть до меня дело.

— Вам плохо? Хотите, я позову медсестру? — спрашивает он. Мальчик безмятежно спит, прижавшись щекой к подушке и приоткрыв рот.

Качаю головой.

— Не нужно, спасибо. И… давай на «ты». — Поднос с едой стоит на тумбочке; протягиваю руку, но не дотягиваюсь. Сделав глубокий вдох, я поднимаюсь, покачиваясь всем телом. Почему я чувствую такую слабость?

В глазах темнеет, я опираюсь рукой о стену и судорожно моргаю, но ситуация становится только хуже.

Вздрагиваю, когда чья-то рука обхватывает мою талию, удерживая от падения. Руки папы провожают меня обратно к постели и помогают лечь. Я не в силах выдержать его взгляд — знаю, что сломаюсь и разрыдаюсь как маленькая девочка.

— Не вставай, я помогу.

Он укрывает меня одеялом, берет поднос с едой и садится на край кушетки. Под его весом матрас заметно проседает.

Он берет нож и вилку, начинает резать мясо на маленькие кусочки, и в моей душе лавиной оживают воспоминания. Накалывает кусочек и протягивает его мне.

Мне хочется сказать, что я справлюсь сама; хочется умолять его отойти, вернуться к своему сыну, не смотреть на меня так и не тратить свою заботу. Хочется оттолкнуть его. Хочется закричать и спросить, почему он так и не вернулся домой. Спросить, начал ли он уже забывать вещи или в этой параллельной жизни Альцгеймер его не коснулся.

Мне хочется спросить, искал ли он меня вообще, ведь я… я всегда его ждала.

Приоткрываю рот и покорно жую, не протестуя. Я слишком устала бежать, устала отталкивать от себя людей. Или, возможно, я просто до безумия хочу почувствовать его тепло. И пока он продолжает резать мне еду, я не отрываясь смотрю на него, буквально пожирая глазами каждую черту. Заново запечатлеваю в памяти малейшие детали, рисуя их светлым оттенком его радужек и теми мягкими тенями, что ложатся на его лицо, когда он сосредотачивается.

Он прикусывает изнутри щеку — он всегда так делал, когда о чем-то напряженно думал. Уголок моих губ ползет вверх в слабой улыбке: даже здесь у него осталась эта привычка. Он резко поднимает глаза и ловит меня с поличным; я тут же испуганно опускаю голову. Моё глупое, растерянное выражение лица сейчас абсолютно неуместно — это то, что я не могу ему ни показать, ни объяснить.

Как мне заставить его понять, что я ждала его всю свою жизнь?

Его голос разрезает тишину:

— У тебя нет родителей?

Судорожно сжимаю простыню в пальцах.

— Я спрашиваю, потому что на тебе лица нет. В такие моменты рядом должен быть кто-то близкий. — Черты его лица смягчаются.

— У меня их нет, — шепчу я едва слышным морганием бессилия.

Встречаюсь с его взглядом — в нем сквозит искреннее сострадание.

— Мне жаль, — говорит он с простотой.

— Я уже привыкла, не беспокойтесь.

Он хмурится:

— Ты привыкла быть одна?

Киваю. Звук его голоса — словно ласковый зов из прошлого, напоминающий о временах, когда он был рядом. О временах, когда наш деревянный дом еще хранил его запах и не был заброшенным прибежищем для девчонки, ставшей пленницей собственного одиночества.

— Если позволишь… а где они?

Он имеет в виду моих родителей?

— Они… — С трудом сглатываю вязкую слюну. — …моя мама умерла, даруя мне жизнь. А отец, он… в общем… он исчез. — Моя нижняя губа дрожит на этих словах, а сердце лихорадочно колотится.

Вижу, как его лицо омрачается; он опускает вилку на поднос и снова прикусывает щеку, охваченный бурей прозрачно читаемых эмоций. Или, быть может, это я вижу их с такой пугающей легкостью.

— Как давно он исчез?

Прочищаю горло:

— Много лет назад.

— Его так и не нашли?

Качаю головой, не добавляя больше ни слова.

— И ты жила одна всё это время?

— Я его ждала, — признаюсь я. Слезы подступают к глазам, но я сдерживаю их изо всех сил.

Он проводит ладонью по волосам, затем оборачивается к сыну, который безмятежно спит на соседней кушетке. Когда его взгляд снова возвращается ко мне, я замечаю, что его глаза повлажнели, а к щекам прилил румянец.

— Я бы сгорел со стыда и вины, если бы мне когда-нибудь пришлось оставить своего сына Майка одного против целого мира, — его голос заметно дрожит. — Где бы ни был твой отец, я уверен — нет, я просто убежден, — что он гордился бы тем, какой женщиной ты стала, Лавиния.

Цепь, которой я сковывала каждую свою эмоцию, с треском разлетается в прах.

Этого достаточно, чтобы высвободить плач, который я так долго подавляла, — надрывный, судорожный стон, рвущийся наружу вопреки моей воле, прямо под взглядом отца, который так и не узнал брошенную им дочь.

Артур опускается передо мной на колено, поднимает взгляд и достает из кармана брюк золотое кольцо. Его медовые радужки отражают солнечный свет, а лицо озаряет мягкая улыбка.

— Ты выйдешь за меня? — его голос слегка подрагивает, пока он преданно смотрит на женщину перед собой.

Он смотрит на неё так, словно она — самое прекрасное создание, что ему доводилось видеть; так, будто в целом мире существует только она и больше никого. Смотрит с таким неистовым обожанием, что она чувствует себя единственной женщиной на всей Земле.

— Да, Артур, — шепчет она. — Конечно, я выйду за тебя. — Слезы омывают её щеки, он улыбается, видя её нежность, и прижимает к своей груди, заключая в объятия, у которых нет границ.

В мгновение ока сцена резко меняется, и лицо этой женщины теперь отражается на начищенном серебряном лезвии меча Эдоардо. Он заносит клинок над ней, пока двое мужчин мертвой хваткой удерживают её за руки. Она отчаянно бьется, но они слишком сильны. Они её поймали.

Без малейшего колебания Эдоардо вонзает меч ей прямо в грудь. Женщина рушится на землю с мучительной гримасой боли, кровь капает с её губ. Она остается лежать неподвижно в течение бесконечных минут, воздух со свистом покидает её легкие, а кожа бледнеет, становясь мертвенно-белой.

Эта женщина — я.

Лавиния.

— НЕТ! — кричу я.

Я снова просыпаюсь как от толчка. Меня колотит как осенний лист под ошарашенными взглядами медсестер барака. Оглядываюсь по сторонам, прижимая ладонь к груди в отчаянной попытке унять бешено колотящееся сердце.