Чтение онлайн

Чертовы видения.

Что бы ни сотворил со мной тот человек, эти картины не перестают терзать меня, едва я закрываю глаза. Запускаю пальцы в волосы и глубоко вдыхаю. Это был всего лишь кошмар, мне нужно успокоиться. Ничего не произошло на самом деле. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Просто кошмар. В нем нет никакого смысла, нельзя позволять ему пугать меня.

Прямо передо мной беззубый мальчуган удивленно сверлит меня глазками. Он сидит один на кушетке и играет с желтыми строительными кубиками. Папа, должно быть, отлучился на минуту. Неужели ребенок видел, как я только что сходила с ума? Выдавливаю слабую улыбку, но он тут же опускает голову.

Отлично, я напугала ребенка.

— Тебе приснился плохой сон? — спрашивает он тонким, ангельским голоском, способным сокрушить любую мою защиту.

— Да, прости меня. Я не хотела тебя напугать.

Он поднимает на меня свои лазурные глаза:

— Папа говорит, что когда снится плохой сон, нужно себя ущипнуть. Чтобы вспомнить, что всё это неправда.

Его пухлое круглое личико резко контрастирует с моим — осунувшимся и угловатым. Этот мальчик настолько чист и невинен, что мне становится легче от одного взгляда на него.

Прижимаю пальцы к руке, захватываю кожу и сильно сдавливаю.

— Ты прав. Это действительно помогает, Майк.

— А что ты видела такого страшного?

— Одного человека… — бормочу я.

В мыслях снова всплывает образ Артура с кольцом в руке. В его взгляде не было ни тени, ни намека на страдание или муку. Он был самим воплощением счастья, чем-то настолько прекрасным, что это казалось сюрреалистичным.

— И какой он был? Страшный?

Качаю головой.

— Нет, он… у него золотые волосы и глаза цвета меда. Он был невероятно красив, — признаюсь я.

Не знаю, стоит ли говорить об этом с больным ребенком из параллельного измерения. Но слова льются сами собой, этот разговор освобождает мою грудь от тяжести, которой я ни с кем не могу поделиться. И, возможно, дело в том, что в этом мире он сын моего отца, но я чувствую между нами некую связь.

Он начинает выстраивать кубики в башню:

— И что он делал в твоем сне?

Мои губы растягиваются в улыбке, почти ностальгической:

— Он просил меня выйти за него наперекор всему. — Поглаживаю большим пальцем безымянный палец левой руки, и меня пронзает странное ощущение — будто это кольцо действительно когда-то принадлежало мне. Я физически чувствую его отсутствие, и это оставляет во мне жуткую, сосущую пустоту.

— А у него был меч?

Поднимаю взгляд и вижу, что мальчик смотрит куда-то вправо от нас. Прослеживаю траекторию его глаз, и у меня едва не перехватывает дыхание. Артур идет уверенным, размашистым шагом, минуя одну кушетку за другой, под пристальными взглядами всех присутствующих. Его ни капли не волнует, что он находится посреди барака, забитого тяжелобольными людьми; он даже не замечает, что приковал к себе всё внимание своей царственной осанкой, мечом и элегантной одеждой. Впрочем, ему не привыкать.

На нем белая рубашка, подчеркивающая мускулистое тело, черные джинсы на высокой талии с коричневым ремнем и мокасины. Меч покоится в серых кожаных ножнах.

Он останавливается перед моей кушеткой, золотистые кудри слегка щекочут ему лоб, пока он подтягивает стул поближе к моей постели. Садится и совершенно буднично опускает меч на колени.

Его взгляд проникает мне до самых костей.

— Уходи.

На нас смотрят абсолютно все. Гвардейцы, медсестры и пациенты продолжают коситься в нашу сторону. Никто из них не знает, что перед ними принц Артур, никто, кроме личной охраны, ожидающей у дверей.

Артур наклоняет голову набок:

— Еще вчера ты смотрела на меня и ревела как маленькая девочка. А сегодня я прихожу тебя навестить, и ты так со мной обходишься? Пожалуй, тебе придется мне кое-что объяснить.

Когда барьер рухнул, я не смогла сдержать слез от увиденного в ментальном кошмаре. Я была не в силах отличить реальность от вымысла. Те эмоции казались настоящими, моими. Те крики, та кровь, та разрывающая боль.

— Я не обязана тебе ничего объяснять, — шиплю я. — И убери этот меч, незачем держать его так близко.

Воспоминание о том, как клинок пронзает его грудь, лишая жизни, крадет мой воздух. Пытаюсь замаскировать пожирающий меня страх. Что бы ни сделал со мной тот человек у барьера, я больше не могу смотреть на окружающий мир прежними глазами.

Он качает головой:

— Что-то здесь не так… — шепчет он.

Резким, внезапным движением он протягивает руку к занавеске и задергивает её, изолируя нас от чужих навязчивых глаз и ушей. Теперь есть только я и он. Он упирается ладонью в матрас, его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего.

— Что ты видела?

— Ничего.

— От «ничего» так не плачут.

Стискиваю зубы:

— Думаешь? Ты сам прекрасно умеешь доводить меня до слез. Помнишь?

Он цыкает языком, и выражение его лица становится пугающе серьезным:

— Серьезно, Лавиния? — в его тоне закипает ярость.

Я не сдаюсь:

— Серьезно, Артур.

Ни один из нас не уступает другому, никто не отводит взгляда и не двигается с места. На его лице нет ни малейшего намека на покорность — напротив. Уголок его губ ползет вверх в почти издевательской ухмылке, но я не намерена прогибаться под его волю. Я хочу, чтобы он оставил меня в покое, убрался обратно во дворец и исчез из моей жизни.

— Ну хорошо, — шепчет он.

Он отстраняется, и воздух наконец возвращается в мои легкие — словно от страха он прятался где-то вдали от меня. Но прежде, чем я успеваю это осознать, его руки обвивают мои ноги и торс. Он с легкостью поднимает меня с кушетки и направляется к выходу из барака.

— Немедленно отпусти меня, — шиплю я. Любопытный шепот вокруг нас становится громче.

Он даже не удостаивает меня ответом. Пытаюсь вырваться, но его хватка становится еще более железной. Чем сильнее я барахтаюсь, тем крепче его руки прижимают меня к его груди. Его пальцы скользят под подол больничной халаты, сминая кожу и поднимаясь по внутренней стороне бедра.

Вздрагиваю, замечая в его глазах искру веселья.

— Посидишь смирно, Лавиния?

С трудом сглатываю вязкую слюну:

— Смирно? — у меня вырывается короткий нервный смешок. — Куда ты меня тащишь? Я не хочу никуда с тобой идти.

Его губы приближаются к моему правому уху, едва задевая мочку, отчего меня пробирает дрожь.

— Какая жалость, а мне казалось — как раз наоборот.

На улице один из гвардейцев торопливо распахивает дверцу черной машины. Артур пригибается, прикрывая мою голову ладонью, и усаживается на заднее сиденье.