Чтение онлайн

— Дамиан.

Он посмотрел на меня.

— Когда Велла ударила, вы снова закрыли меня.

— Да.

— Если будете делать так каждый раз, вас однажды убьют.

— Если я не буду делать так, однажды убьют вас.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть сейчас.

Я хотела возразить, но в его лице увидела то, чего не было раньше: не упрямый контроль, не приказ, не холодный расчет. Страх. Сдержанный так крепко, что его почти нельзя было назвать страхом. Но он был.

— Я не прошу вас становиться между мной и каждым ударом, — сказала я тихо.

— Знаю.

— Тогда почему?

Он долго молчал.

Огонь трещал в камине. За дверью сменялись стражи. Где-то в замке допрашивали Веллу, проверяли Парта, искали связи Морвиков, опечатывали старый ход, а Тавия приходила в себя под недовольным присмотром Миретты.

Дамиан наконец произнес:

— Потому что я начинаю бояться не за род.

Я подняла глаза.

Он смотрел прямо на меня.

— За вас.

Слова были тихими.

Не признание. Не обещание. Даже не просьба.

Просто правда, которую он не успел спрятать за приказом.

И от нее стало страшнее, чем от старого хода.

Потому что яд, руны и Морвики были понятными врагами.

А это чувство, появившееся между нами, не спрашивало ни разрешения, ни срока полного месяца.

Глава 14. Поцелуй перед бурей

После слов Дамиана я не сразу смогла ответить.

Не потому что не поняла. Как раз наоборот. Я поняла слишком хорошо, и от этого внутри стало тихо, будто кто-то убрал все лишние звуки из комнаты.

Он начинал бояться за меня.

Не за печать. Не за род. Не за удобную свидетельницу в чужом теле. За меня.

Я сидела в кресле у камина, с перевязанной рукой, с больной меткой, с усталостью в каждом движении, и смотрела на мужчину, который мог одним приказом закрыть двери замка, поднять стражу, сжечь руну, остановить падающий камень. А сейчас он стоял напротив и выглядел так, будто сказал больше, чем собирался.

Мне следовало ответить осторожно.

Можно было спрятаться за шуткой. Можно было напомнить, что страх не дает ему права решать за меня. Можно было сделать вид, что я не услышала ничего важного.

Но после старого хода, ножа у горла Тавии и его почти сорванной драконьей ипостаси все это казалось мелкой защитой от слишком большого вопроса.

— Это опасно, — сказала я.

Дамиан не отвел взгляда.

— Что именно?

— Бояться за человека, которого еще вчера считали ошибкой.

Он медленно выдохнул, будто ждал удара и получил не тот, к которому готовился.

— Я не считаю вас ошибкой.

— Уже?

— Уже.

Простое слово. Без украшений. Без попытки сделать его мягче. От этой простоты стало труднее дышать.

— Тогда кем?

Он молчал недолго, но в этой паузе уместилось слишком многое: мое чужое имя, его брачная печать, смерть Элиры, мои воспоминания о Майе, пять невест в закрытом крыле, яд, который все еще пытался вернуться в кровь.

— Женщиной, которая оказалась в центре чужой войны и все равно пытается вытащить из нее других, — сказал он.

Я хотела усмехнуться, но не смогла.

— Красиво звучит. Почти как формулировка для надгробия.

Его лицо стало жестче.

— Не говорите так.

— Почему? Вокруг меня все время говорят о смерти, но делают вид, что если подобрать приличное слово, она станет менее настоящей.

— Потому что я слишком много раз видел, как смерть становится настоящей.

Ответ вышел резче, чем он, кажется, хотел. Дамиан отвернулся к камину, и огонь дрогнул, отзываясь на его движение. На коже у его шеи еще оставались слабые золотые линии после того, как дракон почти прорвался наружу. Они медленно гасли, но полностью не исчезали.

Мне стало вдруг ясно: он тоже не отдыхал. Не только сегодня. Годами. Держал лицо. Держал род. Держал замок. Держал дракона. И каждый раз, когда кто-то умирал, ему, вероятно, говорили, что глава рода обязан стоять прямо.

— Тавия будет жить, — сказала я тише.

— Да.

— Значит, сегодня мы не проиграли.

— Сегодня мы не проиграли один ход.

Я посмотрела на него.

— Вы всегда так не позволяете себе радоваться?

— Радость притупляет внимание.

— А вечная настороженность не притупляет?

Он повернулся ко мне. В его глазах снова было серое с золотом, но теперь без вспышки гнева.

— Притупляет другое. Способность вовремя понять, что перед тобой не только угроза.

Слова коснулись меня осторожно, но глубоко.

Я не знала, что с ними делать.

Дверь открылась после тихого стука. Вошла Миретта, не дожидаясь, пока ее пригласят. В руках у нее был поднос с лекарством и маленькая чашка.

— Прекрасно, — сказала она, оглядев нас. — Пациентка сидит с лицом человека, который решил думать вместо сна. Глава рода стоит так, будто готов снова превратиться в дракона от одного неверного слова. Я вовремя.

— Всегда, — сказал Дамиан.

— Не льстите мне, ваша светлость, я могу привыкнуть.

Она поставила чашку передо мной и кивнула:

— Пить.

— Что это?

— Отвар.

— Я уже начинаю узнавать это слово как приговор.

— Значит, организм обучается. Пейте.

Я выпила. Горечь оказалась мягче обычной, но в ней был металлический привкус. Миретта проверила мое запястье, потом без предупреждения взяла руку Дамиана и развернула его повязку.

— Рана открылась?

— Нет.

— Тогда почему вы держите плечо, как человек, которому больно?

— Потому что мне больно.

Миретта подняла на него глаза.

— Сегодня в замке праздник честности? Жаль, меня никто не предупредил, я бы надела лучшее платье.

Я почти улыбнулась.

Дамиан посмотрел на меня, и эта почти улыбка почему-то стала видимой. Он заметил. Я отвернулась к огню.

— Тавия? — спросила я.

— Спит, — ответила Миретта. — Состав почти вышел. Порез неглубокий. Магическая нить оставила раздражение, но дыханию ничего не угрожает. Утром будет хрипеть и плакать от злости, что пропустила важные разговоры.