Чтение онлайн

Дамиан подошел ко мне. Не вплотную, оставив расстояние, в котором можно было отказаться, отступить, не быть прижатой чужой волей.

— Ты поедешь рядом со мной, — сказал он. — Не одна. Не впереди. Не в стороне. Если я скажу остановиться, ты остановишься.

— Если будет причина, а не просто твое желание убрать меня подальше.

— Если будет причина, — согласился он.

— И ты не скроешь от меня то, что найдешь.

Его взгляд потемнел.

— Нет.

Я кивнула.

— Тогда я готова.

Миретта появилась в дверях так внезапно, будто ждала за ними с самого начала и только выбирала момент, когда удобнее испортить всем уверенность.

— Конечно, готова, — сказала она. — У нас теперь все больные готовы к скачкам, следственным действиям и прогулкам по проклятым родовым хранилищам. Зачем лежать, если можно героически упасть на каменный пол?

— Миретта, — начал Дамиан.

— А вам я вообще молчать велю, милорд. Вы уже один раз приняли на себя чужую руну и теперь снова собираетесь вести ее туда, где эту руну придумали. Прекрасный план. Почти медицинский.

Я не выдержала и тихо спросила:

— Почти?

— Медицинский, если всех участников заранее записать в покойники.

Ильсан кашлянул в кулак. Кажется, это был смех, замаскированный под дисциплину.

Миретта подошла ко мне, сунула в руку маленький флакон с густой янтарной жидкостью и велела:

— Половину сейчас. Половину, если начнут дрожать руки или поплывет зрение. Не больше. Если выпьешь больше, сердце не остановится, но я лично тебя потом остановлю, потому что упрямство тоже должно иметь границы.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. Вернись живой, тогда поговорим.

Она хотела отойти, но вдруг задержалась и поправила ворот моего платья. Движение было грубоватым, почти сердитым, но пальцы у нее дрогнули.

— И не давай им называть тебя вещью, — тихо добавила она. — У нас тут и без того слишком многие привыкли считать женщин удобными сосудами для чужих решений.

Я не нашла ответа. Только кивнула.

Через четверть часа мы покинули Грозовой Клинок.

Я думала, что поедем в карете, но у ворот стояли верховые. Высокие северные кони били копытами по камню, от их дыхания в холодном воздухе поднимался пар. У каждого седла были закреплены короткие боевые плащи, запасные ремни и маленькие сумки с печатями.

Мое новое тело знало, как садиться в седло.

Я поняла это в тот момент, когда Дамиан протянул руку, а мышцы уже сами нашли правильное движение. Элира, тихая, ненужная дочь, умела держаться верхом. Наверное, не на охоте и не в парадных выездах, где рядом блистала Мириана, а где-то на заднем дворе, под присмотром раздраженного конюха, который учил ее не ради радости, а потому что так было положено дочерям рода.

Память тела иногда была милосердна. Иногда жестока.

Сегодня она была и тем и другим.

Дорога к землям Асталь шла через хвойные склоны и низкие каменные мосты. Небо висело близко, тяжелое, северное, но дождя не было. Ветер бил в лицо, выжимал слезы из глаз, забирался под плащ. Я держала поводья крепче, чем требовалось, и чувствовала, как под перчатками ноют пальцы.

Дамиан ехал рядом. Не впереди, хотя мог бы. Не сзади, будто охранял пленницу. Рядом.

За нами держались Ильсан, Орисса в закрытой легкой повозке с охраной и еще шесть стражников. Мало для похода против рода. Достаточно для дела, которое нельзя было превращать в открытую войну раньше времени.

— Ты молчишь с тех пор, как мы выехали, — сказал Дамиан, когда дорога поднялась на гребень холма.

— Слушаю.

— Камень?

— Нет. Себя.

Он не стал торопить.

В этом было одно из самых опасных его качеств. Дамиан умел молчать так, что в этом молчании появлялось место для правды. Не для оправданий, не для красивых фраз, а для того, что обычно прячешь даже от себя.

— Я боюсь этого дома, — сказала я.

Слова дались не сразу. Пришлось вытащить их из горла почти силой.

— Не как Майя. Майя там не была. Она не знает этих людей, кроме того, что увидела. А тело знает. Кожа знает. Когда я думаю о коридорах Асталь, мне хочется стать тише. Меньше. Так, чтобы никто не вспомнил, что я есть.

Дамиан сжал поводья.

— Я не позволю им...

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Но не надо сейчас обещать, что не позволишь им меня сломать. Они уже сломали Элиру. Вопрос в том, что мы сделаем с тем, что осталось после них.

Он принял это без возражений. Не потому, что ему было все равно. Как раз наоборот: я увидела, как тяжело ему не закрыть тему приказом, не поставить между мной и болью свою силу.

— Тогда скажу другое, — произнес он. — Если в какой-то момент тебе понадобится выйти, ты скажешь. Не докажешь стойкость, не переждешь, не сделаешь вид, что все под контролем. Просто скажешь.

— А ты?

— Что я?

— Если мы найдем имя Рагнарисов в этих бумагах. Если правда ударит не только по Асталь и Морвикам.

Дамиан посмотрел на дорогу.

— Тогда я не отвернусь.

— Даже если это будет Эдмар?

Его лицо почти не изменилось, но я уже училась видеть маленькие движения. Напряжение у виска. Более ровное дыхание. Тень, которой раньше не было.

— Эдмар Рагнарис был старшим братом моего деда, — сказал Дамиан. — По официальной записи он умер до моего рождения. Без наследников. Без права на линию. В семейных книгах он упоминается редко, и всякий раз так, будто его вычеркнули не смертью, а решением.

— Орисса знала его?

— Была ребенком. Говорит, помнит голос и руки в чернилах. Он работал с защитными контурами. Не воин, не правитель. Ученый. Для нашего рода это почти оскорбление.

— Но Аурения сказала: не тот, кто носит корону. Тот, кто умер на бумаге.

— Да.

— Ты веришь, что он мог быть жив?

— Я верю, что документы могут лгать. После последних дней это уже не вопрос веры.

Дорога пошла вниз.

За деревьями показались земли Асталь.

Я узнала их раньше, чем увидела дом. Не глазами. Внутренним сжатием. Будто где-то под ребрами открылась старая дверь, за которой годами держали холод, стыд и запрет говорить.

Усадьба стояла на высоком каменном основании. Светлые стены, узкие окна, крыши темного синего сланца. Не крепость и не дворец. Дом, который хотел выглядеть достойным, старым, чистым. На фасаде были резные лозы, гербовые щиты и тонкие колонны у главного входа. Если смотреть издалека, можно было поверить, что здесь живут люди, умеющие беречь красоту.