Чтение онлайн

Он посмотрел на Дамиана.

— Вы позволяете ей так говорить с отцом?

— Я позволяю своей жене говорить с человеком, который отправил ее на смерть, — ответил Дамиан. — Разница значительная.

Бастиан молчал.

Потом перевел взгляд к боковой двери.

Слишком быстро.

Ильсан заметил это одновременно со мной.

— Там, — сказал он.

Домашние стражники наконец попытались двинуться, но поздно. Люди Ильсана уже перекрыли выход. В коротком движении не было красивого боя: один удар по руке, разворот, оружие на пол, приказ не дергаться. В реальности насилие не похоже на балет. Оно быстрое, грязное и заканчивается болью раньше, чем зритель успевает понять рисунок.

Боковая дверь вела в узкий коридор за залом.

Я вошла первой.

Дамиан не остановил. Только шел рядом так близко, что я чувствовала тепло его плеча. И это, как ни странно, помогало не распасться на чужие воспоминания.

Коридор был служебный, без портретов и ковров. Камень под ногами другой: старый, шероховатый, с тонкими прожилками темного минерала. Чем дальше мы шли, тем яснее становился странный внутренний звук. Не голос. Скорее давление смысла. Как если приложить ладонь к стене и понять, что за ней течет вода.

— Здесь, — сказала я.

И остановилась перед глухой стеной.

С виду ничего. Серый камень, железный подсвечник, узкий столик с пустой вазой. Но сердце било в ребра так, будто узнало место раньше разума.

Я протянула руку к стене.

Пальцы легли на холодный камень, и меня ударило воспоминанием.

Элира. Ночь. Босые ноги на полу. Плащ поверх сорочки. Рука дрожит, но не от холода. За стеной плачет женщина или ветер, но девочка знает: ветер не произносит имен. Она ищет щель, находит линию под подсвечником, жмет. Камень отзывается, но не открывается. Сзади голос отца: «Тихие дочери живут дольше». Потом боль в плече, потому что ее резко разворачивают. Потом темнота комнаты и три дня без выхода.

Я отняла руку.

— Здесь дверь.

Бастиан, которого привели следом, хрипло сказал:

— Это бред. Детские фантазии. Она всегда была болезненной.

— Еще одно слово о ее болезни, — произнес Дамиан тихо, — и говорить дальше вам будет трудно.

Бастиан замолчал.

Орисса подошла к стене, провела тростью по шву между камнями.

— Интересно. Очень старый замок. Не мужской ключ.

— Что это значит? — спросил Ильсан.

— Что главы рода лгали даже своим сыновьям. Дверь не для хозяина дома. Дверь для той, кто слышит камень.

В груди стало тесно.

Я снова положила ладонь на стену.

— Что я должна сказать?

Орисса не ответила сразу.

— Не знаю. Такие замки не любят чужих слов. Скажи правду.

Правду.

В этом доме с ней было труднее всего.

Я закрыла глаза. Не для красоты. Чтобы не видеть Бастиана, портреты, тревогу на лице Дамиана. Чтобы найти внутри не Майю отдельно, не Элиру отдельно, а тот тонкий мост, который держал нас обеих в одном теле.

— Я Элира Асталь Рагнарис, — сказала я. — Кровь этого дома. Жертва этого дома. И я Майя Тихомирова, чужая душа, которая не пришла красть жизнь. Я пришла договорить то, что ей не дали сказать.

Камень под ладонью стал теплее.

Бастиан резко вдохнул.

— Замолчи.

Я открыла глаза.

— Открыть.

Ничего не произошло.

На миг мне стало страшно до тошноты. Не за себя. За то, что я ошиблась, что все эти видения были обрывками, что Элира снова останется за стеной, а Бастиан успеет уничтожить правду.

Потом брачная печать на запястье потянула кожу теплой болью.

Не Дамиан потянулся ко мне. Печать.

Я посмотрела на него. Он понял без слов и протянул руку. Наши пальцы соприкоснулись. Его знак ответил моему — не жаром желания, не тем опасным сладким теплом, которое было после поцелуя, а ровной силой признания.

Камень дрогнул.

По стене прошла тонкая линия. Потом вторая. Скрытые плиты разошлись внутрь, открывая темный проход и сухой, неподвижный воздух, который не выходил наружу много лет.

Бастиан выругался.

Ильсан сразу приказал:

— Двое остаются с пленными. Никого в коридор. Если появится леди Мириана, брать живой.

— Живой? — переспросил один из стражников.

— Я сказал не потому, что забыл слово «мертвой».

Мы вошли.

Хранилище Асталь оказалось не подвалом с сундуками, как я почему-то ожидала. Это был длинный зал внутри каменного основания дома. Низкий потолок держался на квадратных колоннах. Между ними стояли шкафы с металлическими дверцами, каменные лари, столы для записей и узкие ниши, где лежали свернутые свитки в тубусах. На дальней стене виднелись плиты с именами.

Женскими именами.

Я подошла ближе.

Аурения Асталь.

Селеста Асталь.

Дайрина Асталь.

Элира Асталь.

На последнем имени резьба была свежей.

Мир стал очень четким.

Я слышала шаги. Слышала, как Орисса втянула воздух. Слышала, как Ильсан тихо сказал что-то одному из своих людей. Слышала дыхание Дамиана рядом.

Но сама смотрела только на имя.

Элира Асталь.

Они вырезали его заранее.

Не после известия о смерти. Не после похорон. Не после официального письма.

До дороги. До брачной печати. До того, как ее тело перестало дышать в карете и в нем очнулась я.

— Они похоронили ее до свадьбы, — сказала я.

Голос был спокойным. Слишком спокойным.

Дамиан подошел ближе, но не коснулся меня без разрешения.

— Майя.

— Нет. Я должна это увидеть.

Я провела пальцами по свежей резьбе. Каменная пыль еще забилась в углы букв.

И тогда хранилище заговорило.

Не словами. Не сразу.

Сначала пришел холодный гул, как от огромного пустого зала. Потом в этом гуле проступили слои: клятвы, записи, шепот тех, кто боялся, что их услышат живые. Камень не помнил эмоции так, как человек. Он помнил давление рук, кровь на печатях, вес слов, сказанных в присутствии рода.

Я отдернула пальцы.

— Здесь были клятвы.

Орисса уже открывала ближайший шкаф. Ее лицо стало хищно-внимательным.

— Тогда ищем камни клятв, брачные уступки, долговые договоры, записи по женской линии. Ильсан, мне нужны все ящики с синими печатями. Это старый знак дара, не траура.

— Синие печати, — повторил капитан и кивнул людям.

Бастиана втолкнули в зал под охраной. Он увидел, что мы нашли плиту, и на миг в нем что-то осыпалось. Но быстро. Слишком быстро, чтобы назвать это совестью.

— Вы не понимаете, что трогаете, — сказал он.

— Объясните, — предложила я.

Он посмотрел на меня с ненавистью.

— Род нельзя держать на жалости.

— Зато на убийстве можно?

— На необходимости.

Дамиан резко повернулся к нему, но я снова остановила. На этот раз не рукой. Взглядом.

Мне нужно было услышать. Не потому, что его слова могли оправдать. Потому что зло часто прячется не в безумии, а в удобной логике. Если не дать ей прозвучать, потом кто-нибудь снова назовет ее долгом.