Чтение онлайн

— Слушаюсь.

Когда их уводили, Мириана обернулась ко мне еще раз.

В ее взгляде не было примирения. Только вопрос, который она не смогла задать. Может быть, о том, осталось ли в мире место для той, кто натворила слишком много. Может быть, о том, почему я не пожелала ей смерти. Может быть, ничего.

Я не ответила.

Не все двери открываются в одну ночь.

После пленных зал начал расходиться медленно. Люди не хотели уходить сразу, будто боялись, что правда исчезнет, если отвернуться. Орисса распорядилась выставить записи у чаши. Ильсан отправил стражу проверять башни и лазарет. Миретта, поймав меня за локоть, заставила выпить горькую настойку и сказала, что я официально отвратительная пациентка.

— Вы всем так говорите? — спросила я.

— Нет. Некоторым я говорю хуже.

— Мне повезло.

— Пока не знаю.

Тавию перенесли в малую комнату рядом с лазаретом. Я пошла к ней, несмотря на взгляд Миретты. Дамиан не остановил, только шел рядом.

Тавия лежала на узкой кровати под серым одеялом. Рядом стояла чашка с водой и тарелка, к которой она, судя по виду, не притронулась. Когда мы вошли, она попыталась сесть.

— Лежать, — сказала я и сама удивилась, как похоже прозвучала на Миретту.

Тавия послушалась. На один вдох. Потом спросила:

— Это правда? До рассвета?

Дамиан остановился у двери.

— Я подожду снаружи, — сказал он.

— Нет, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Тебе может понадобиться разговор без меня.

— Может. Но сейчас я хочу, чтобы ты остался.

Он остался.

Тавия переводила взгляд с меня на него и обратно.

— Если вы уйдете... — Она запнулась. — Я понимаю, что не имею права просить.

— Не имеешь, — сказала я мягко. — И ты не просишь.

Она кивнула, но губы дрогнули.

— Я просто не знаю, как благодарить человека, который может исчезнуть утром.

— Тогда не благодари. Расскажи мне что-нибудь про Элиру.

Тавия замерла.

— Сейчас?

— Да. Не про ее смерть. Не про яд. Что-нибудь живое.

Она долго молчала.

Потом посмотрела в сторону окна, где за темным стеклом еще лежала ночь.

— Она любила кислые яблоки. На кухне все думали, что леди Мириана берет их для масок лица, потому что она велела приносить корзины в южную гостиную. А на самом деле половину забирала леди Элира. Ела тайком в маленькой прачечной и морщилась, но все равно ела. Говорила, сладкое в доме Асталь всегда кажется чужим, а кислое честнее.

Я улыбнулась сквозь боль в горле.

— Еще.

Тавия тоже улыбнулась, осторожно.

— Она боялась собак, но однажды два дня прятала щенка конюха в своей комнате, потому что Бастиан велел выгнать его за сломанную вазу. Щенок съел ленту с ее платья, и она сказала, что это самая разумная судьба для той ленты.

Дамиан тихо выдохнул. Я не смотрела на него, но почувствовала, что он слушает каждое слово.

— Еще, — попросила я.

— Она пела, когда думала, что никто не слышит. Плохо, — честно сказала Тавия. — Совсем плохо. Но тихо и с таким видом, будто спорит с песней и не собирается уступать.

Слезы снова подступили к глазам. На этот раз они не были только болью.

Элира переставала быть плитой, жертвой, телом, пунктом договора. Она становилась девушкой, которая ела кислые яблоки, спасала щенка и плохо пела, когда никто не слышал.

— Спасибо, — сказала я.

— Если вы останетесь, — Тавия сглотнула, — я не буду делать вид, что вы она. Никогда. Но я буду рядом. Если позволите.

— Если я останусь, мне очень понадобится человек, который помнит ее живой.

— Тогда я буду.

Она закрыла глаза, усталая настойка наконец брала свое.

Мы вышли тихо.

В коридоре Дамиан остановился.

— Спасибо, что попросила ее рассказать.

— Мне нужно было услышать. Не только как она умерла.

— Мне тоже.

Мы пошли дальше без цели. Просто по коридору, где люди уже снимали серые повязки, собирали осколки, меняли сгоревшие светильники. Замок после заговора не становился сразу новым. Его нужно было чинить руками.

Как и все настоящее.

— Где дверь? — спросила я.

Дамиан ответил не сразу.

— В нижнем сердце остался просвет. Но Аурения сказала, что к рассвету он проявится в зале печати. Там, где связь была заключена.

— Удобно. Все важное в этом мире происходит в залах, где много камня и мало стульев.

— Я внесу в реформы вопрос стульев.

— Начни с лазарета.

— Запомню.

Шутки становились тонкими мостами через пропасть. Мы оба понимали это и все равно строили их, потому что иначе до рассвета можно было не дойти.

Он привел меня не в башню и не в свои покои, а на открытую галерею над внутренним двором. Ночь уже светлела по краям. Северное небо не становилось мягким; оно просто переставало быть черным. Внизу ходили люди с фонарями. Где-то чинили ворота. Где-то плакал ребенок. Где-то Миретта снова на кого-то ругалась, и это странным образом успокаивало.

Дамиан снял с плеч порванный плащ и положил на каменную скамью.

— Садись.

— А ты?

— Рядом.

Мы сели. Между нами оставалось немного места. Достаточно, чтобы это не было удержанием. Достаточно мало, чтобы я чувствовала тепло его руки.

Некоторое время мы молчали.

— Если я останусь, — сказала я, — что будет дальше?

Он повернул голову.

— Суд. Перепись брачного закона. Проверка всех договоров Асталь, Морвик и Рагнарисов. Восстановление нижних контуров без украденного дара. Открытый зал имен. Много врагов, которые не простят, что их удобный порядок сломан.

— Звучит как прекрасное начало семейной жизни.

— Я мог бы соврать красивее.

— Не надо.

Он кивнул.

— Для тебя лично будет трудно. Часть людей примет тебя как леди Рагнарис. Часть будет смотреть и видеть чужую душу. Кто-то будет бояться. Кто-то решит использовать твою историю против нас. Мы защитим тебя законом, но закон не закрывает все двери.

— А ты?

— Я буду рядом, если ты этого захочешь.

— Как муж?

Он посмотрел на свои руки.

— Только если ты выберешь это заново. Печать признала нас в обстоятельствах, где слишком много было крови, яда и чужих расчетов. Если ты останешься, это не значит, что ты обязана сразу принять брак как готовую клетку, даже золотую.

— Ты предлагаешь мне развод в ночь, когда я решаю, уходить ли в другой мир?

— Я предлагаю свободу, которую должен был предложить раньше.

В груди стало больно. Не от печати. От него.

— Дамиан.

Он поднял глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он спокойно.

Без давления. Без попытки сделать из любви аргумент.

Именно поэтому слова дошли глубже.

— Я сказал это внизу перед замком, но там было слишком много свидетелей и слишком мало тишины. Я люблю тебя, Майя. Не потому, что печать выбрала. Не потому, что ты спасла замок. Не потому, что ты в теле Элиры и связана с моим родом. Я люблю женщину, которая спорит с камнем, если камень молчит о преступлении. Женщину, которая боится и все равно идет. Женщину, которая умеет видеть трещину раньше обвала. Если ты уйдешь, это останется правдой.