Острова утопии. Педагогическое и социальное проектирование послевоенной школы (1940—1980-е)
Шрифт:
Несмотря на то что Эстер по-прежнему предоставляла льготы сиротам и детям, имевшим какие-то специальные заслуги, для остальных приезд сюда означал серьезное финансовое вложение. Несмотря на высокую стоимость участия, дети жили в Банке в довольно пуританских условиях по сравнению с тем, к чему они привыкли дома. Им категорически запрещалось хранить отсылавшие к высокому социальному статусу предметы из «внешнего мира» (большие суммы карманных денег, дорогую одежду и другие вещи). О них нельзя было даже упоминать, так как это могло бы создать для их обладателя нежелательный привилегированный статус в пространстве Банка.
Общество в Банке было структурировано в соответствии не с экономическими или социальными различиями, но с внутренней иерархией заслуг и личных достижений. В основании этой системы ценностей находились трудноопределимые, однако вполне конкретные качества, отличавшие участников отдыха, – такие как оригинальность, спонтанность, превосходство в интеллектуальных, физических и развивающих играх.
За многие годы в Банке выработалась утонченная система оценки заслуг, в которой самой высшей ступенью было признание «классности» (klasszs'ag, буквально «быть классным»). В каждой церемонии закрытия смены была очень важная часть: по решению Эстер и старших, «возглавлявших» отдельные комнаты, тем, кто заслужил такую честь, присуждалась «медвежья шапка» (илл. 5). Она напоминала иудейскую кипу, но это сходство никогда не отмечалось вслух. За что именно можно было получить награду за «классность», никогда не объяснялось и не проговаривалось. Воспоминания о «классных детях» предыдущих поколений принимали форму ритуалов «tradom'any» 845 – песен, рассказов, игр и т.д. Поскольку символическая система признания имела смысл только внутри сообщества, само сообщество как целое тоже стало наделяться свойствами оригинальности, исключительности и «классности». В Банке ценились непринужденность и беспечность по отношению к буржуазному культурному капиталу, издевательское переписывание классических опер, чтение вслух классических стихотворений во время совместного пи'санья в туалете и демонстрация прекрасного знания классической литературы, с балансированием на грани самоиронии и маньеризма (илл. 6).
845
Придуманный в Банке венгерский неологизм tradom'any был создан из слов «trad'ici'o» («традиция») и «hagyom'any» («наследие»).
Илл. 5. Вручение «медвежьей шапки» – высшей награды за «классность»
В рассказах интервьюируемых, вспоминавших о Банке 1960-х, почти всегда, за немногими исключениями, специфические черты «банкийского ребенка» смешаны с оценкой положения евреев в то время. В одной группе интервью Банк описывается как еврейский остров в обществе эпохи Кадара, сохранявший преемственность с существовавшей до 1945 года западнической по духу городской элитой, «органически» связанный с интеллектуальной аристократией, которую наши информанты представляют как универсальную и космополитическую по духу. Все эти рассказы подразумевают существование воображаемого пространства между Востоком и Западом, и в этом пространстве Банк и его «еврейскость» приобретают особый смысл – с точки зрения «отставания» Венгрии от Запада в ХХ веке. В другой группе интервью Банк интерпретируется на основе представлений о социалистической модернизации и об ассимиляции родителей, обретенных ими возможностях мобильности – в составе Венгерской социалистической рабочей партии и с ее помощью.
Илл. 6. Одно из театрализованных представлений в Банке. Вторая половина 1970-х
Две эти позиции – идентификация с воображаемой буржуазной Венгрией, с одной стороны, и с формами мобильности, свойственными «реальному» социализму, с другой, – в нескольких интервью переплетаются и соединяются. Для поколения, ездившего в Банк во второй половине 1960-х годов, эти позиции не так сильно противоречат друг другу, как для поколения 1970-х.
Все наши информанты поколения конца 1960-х принадлежат к интеллектуальной элите. В их рассказах Банк воспринимается в контексте социального положения их родителей и того, как рассказчики относились к этому положению.
Информанты В3 и В15 родились в творческих семьях высших слоев среднего класса. В15, по ее словам, в Банке была «особым случаем», так как происходила из нееврейской семьи. Однако с помощью метафоры «особого случая» она скорее описывает собственное положение в семье. И приводит другую аналогию:
Я как Гарри Поттер, который не знал, что он волшебник, и жил своей обычной жизнью, думая, что это единственная реальность. А затем однажды ему сообщили, что есть школа для волшебников и он может там учиться, и оказалось, что там все волшебники. И он стал одним из них. Вот я примерно то же самое чувствовала в Банке.
Информант В3 с 1980-х годов живет со своей семьей в Израиле. Сегодня он – преуспевающий предприниматель. Среди его родственников – несколько художников, пользующихся международной известностью и признанием.
В обоих рассказах Банк предстает домом интеллектуальной аристократии. Рассказ информанта В3 полон воспоминаний об успехе и интеллектуальном блеске, он с восхищением рассказывает о «вундеркиндах» Банка и о значительных художественных и предпринимательских достижениях членов своей семьи. В15 – профессор, преподающая в известных западных университетах. Ее бабушки и дедушки принадлежали к консервативной христианской элите эпохи Хорти 846 , отец был кинорежиссером и в 1980-е годы стал значительной интеллектуальной фигурой возрождавшихся христианско-консервативных оппозиционных кругов, а после смены режима – знаменитостью среди политических правых. В рассказе В15 еврейство или, точнее, отношение ее собственной семьи к еврейству и к Банку играет центральную роль. Здесь Банк становится местом, где происходит радикальное отрицание христианско-консервативных семейных традиций. По ее словам,
846
То есть межвоенной эпохи. Миклош Хорти (1868 – 1957) – правитель Венгерского королевства в 1920 – 1944 годах (формально – регент, реально – глава государства, так как венгерский престол в это время оставался вакантным). Потерял власть в результате фашистского переворота. – Примеч. ред.
…те черты, которые так восхищали меня в моих друзьях, воспринимались в венгерском обществе как абсолютно еврейские, и, конечно, меня часто считают еврейкой, потому что во мне нет ничего деревенского, я совершенно городской человек. А это каким-то образом идентифицируется с еврейским поведением. Но теперь, когда я частично живу в Западной Европе и меня многое с ней связывает, я, в общем, провожу половину своей жизни с западными людьми и американцами и понимаю, что их ментальность такая же, как и еврейская ментальность дома, просто свободная, демократическая, не имеющая ограничений, не увечная ментальность. В общем, это вовсе не еврейская черта: так ее воспринимают только в Венгрии. И вот поэтому мне нравится жить в Западной Европе, мне здесь намного лучше, чем дома.
По сравнению с венгерской провинциальностью (будь то отсталость христианско-консервативной эпохи Хорти или «пролетарской диктатуры» советского типа) считавшееся «еврейским» общество Банка описывается информанткой как «просвещенно западное», что совершенно закономерно оформляется с помощью габитуса «классности». Различия между ее собственной «нееврейской» семьей и «семьей Банка» определяются в интервью с помощью таких оппозиций, как ограниченный – легкий, стесненный – освобожденный, чистый – грязный (!), консервативный – либеральный, напряженный – расслабленный, неестественный – элегантный, деревенский – городской и т.д.
…То есть были разрешены все виды грязи. Быть грязным было нормально. Было нормально носить грязные вещи, так что разрешалось все, что запрещалось в окружающем мире, и особенно в нашем кругу <…>. А потом, когда стало ясно, что в Банке все были евреями, это вызвало у меня восторг, мистическое… я не знаю, я пошла в туалет, и почувствовала запах мочи, и подумала: ух ты, это еврейская моча, и тогда я попыталась убедить себя: «Ну и что?» И через какое-то время я поняла, господи, да это такой же запах мочи, как и в любом другом туалете.
Стоит отметить, что идея «освобождения городского ребенка от балконов многоквартирных домов» и стремление вернуть его природе были очень важны для педагогической программы Эстер Левелеки, как ее излагала сама основательница Банка, и вполне укоренены в принципах прогрессивной педагогики межвоенного времени.
Та культура и поведение, которые, по словам В15, определяются как «еврейские», «на самом деле» оказываются по-настоящему «европейскими». Банк, еврейство и европейский характер, взятые вместе, тоже придают легитимность классовому габитусу элиты: