Чтение онлайн

Как показало наше исследование, сами интервьюируемые не размышляли о своем «привилегированном» статусе «банкийских детей». В часто глубоких и подробных рассуждениях их габитус представителей привилегированного класса тесно связан с рассуждениями о культурном и социальном положении евреев в то время. Судя по интервью, ощущения, способы формирования идентичности и биографические пути, выбиравшиеся представителями тех поколений еврейских интеллектуалов, которые родились после Холокоста, явно не обладают однородным, монолитным характером. Отношение детей выживших, той большой группы, которую называют «вторым поколением после Холокоста», к их еврейской идентичности, поколенческим ролям, классовому габитусу или интеллектуальному этосу принимало различные формы в 1950-е, 1960-е и 1970-е годы. Несмотря на то что некоторые мотивы cтановятся в интервью почти общим местом («западничество», «молчание родителей»), описанные в связи с воспоминаниями о Банке стратегии формирования еврейской идентичности оказываются тесно связаны с политическим контекстом времени, стратегиями идентичности родителей и не в последнюю очередь с внутренним развитием самого Банка.

Банк явно описывается в интервью как важнейшее место социализации детства, и в этом контексте интервьюируемые смогли создать нарратив, описывающий опыт формирования идентичности: приобретение ими интеллектуального габитуса, элитарной социальной роли и наполнение ее моральным содержанием; кроме того, они получили возможность рассказать о своем еврействе как о поколенческом опыте.

Пер. с англ. Т. Эйдельман

В своем классическом эссе «60-е. Мир советского человека» Петр Вайль и Александр Генис остроумно заметили, что советские диссиденты действовали так, «как если бы Тимур и его команда восстали против режима» 853 . Действительно, инакомыслящие 1960 – 1970-х во многом были детьми своей эпохи, желавшими привести ее в соответствие тем ценностям, которые она утверждала. Тем временем в послевоенном советском обществе существовало явление, куда более напоминающее буквальное воплощение гайдаровской повести в жизнь, – неофициальные группы («организации», общества, клубы, партии) советских школьников. С книжными тимуровцами реальных советских подростков объединяло не только стремление действовать в обход официальных институтов и утверждение ценности коллективной работы (это было и у диссидентов), но и склонность окружать свою группу и ее деятельность ореолом таинственности, а также устанавливать в ней иерархическую структуру (а это уже в корне противоречило диссидентским установкам на гласность и легальность протеста).

Поскольку начиная с 1930-х годов из советской культуры последовательно вытеснялись все практики описания и изучения групповой автономизации подростков, неофициальные группы советских школьников до сих пор не только не изучены, но, кажется, даже не слишком замечены исследователями. С точки зрения идеологов советского образования, процесс социализации младшего поколения должен был восприниматься всеми его участниками – и самими подростками, и дисциплинирующими инстанциями (школа, комсомол и семья) – как полностью контролируемый. Поэтому облеченные властью взрослые, как правило, опознавали в попытках автономизации подростковых групп политическое действие – или вовсе не замечали их. На протяжении 1940 – 1960-х годов ценность подросткового возраста постепенно начала признаваться. Однако в педагогических работах, директивах партии и комсомола, советском уголовном праве, литературе и кинематографе это происходило неодномоментно и несинхронно. Вследствие этого возникал конфликт интерпретаций поведения подростков, который не был исключительно дискурсивным феноменом и напрямую отразился на судьбах многих юношей и девушек, обвиненных в антисоветском поведении.

Спектр неофициальных групп советских школьников был достаточно широк. К ним можно отнести различные сообщества – от хулиганских компаний до групп, осознававших себя политическим подпольем. Несмотря на разницу целей подобных автономных ассоциаций, в действиях большинства из них можно выделить общие черты. Даже для очень политизированных групп были характерны значительная роль игрового элемента и имитация «взрослых» организационных форм и социальных ритуалов советской жизни, в первую очередь партийных и комсомольских, хотя зачастую и в переосмысленном виде. Неофициальные группы объединяла также ориентация на те образцы политической борьбы, усвоение которых происходило через школьный курс истории и произведения искусства соцреализма.

В фокусе этой главы находятся те объединения советских школьников, которые действовали вне контроля со стороны официальных институций (ВЛКСМ, пионерской организации) и воспринимались их участниками как альтернативная структура, преследующая конкретные цели – от организации досуга до политических изменений в государстве. Поэтому здесь не рассматриваются неструктурированные, пусть и значимые для их участников объединения, такие как дружеская компания, или локальные «бунтарские» акции – например, бойкот учителя со стороны школьного класса или коллективные прогулы уроков.

Задача моей работы – не просто представить читателю общественный феномен, практически обойденный вниманием исследователей. Описав содержательное и функциональное разнообразие таких коллективов, я хотел бы проанализировать роль политического протеста, игрового поведения, исторических литературных и кинематографических образцов в самосознании их участников и проследить эволюцию реакции на них «взрослых» идеологических и дисциплинирующих инстанций.

Удивительно, но в период «оттепели», когда участие молодежи в общественной жизни (от покорения целины до стиляжничества) стало заметно как никогда до этого, роль в ней подростков – тех, кто был чуть младше, – будто бы продолжала ограничиваться только учебой в школе и комсомольской работой. Даже историография молодежного политического подполья 1940 – 1960-х годов (явления наиболее близкого и даже отчасти пересекающегося с изучаемым феноменом) ограничивалась, по большей части, анализом протестных выступлений студентов и молодых рабочих, игнорируя аналогичные группы, участниками которых были школьники 854 .

Одной из причин этого является некоторое несоответствие понимания термина «подростковый возраст» в современной психологии (11 – 18 лет) и той периодизации онтогенеза, которая была принята в советской педагогической литературе, где подростковый возраст соответствовал времени обучения в средних классах (11 – 15 лет). Младший школьный возраст считался еще частью детства, период, наступавший после 15 лет и длившийся до совершеннолетия, – ранней юностью. Проведение возрастного рубежа между подростковым возрастом и ранней юностью связано, надо полагать, еще и с тем, что с 15 лет (после 1954 года – с 14 лет) юноши и девушки могли стать членами ВЛКСМ.

Зарубежная педагогическая традиция, постулировавшая психофизиологическую и социальную однородность подросткового возраста как периода перехода от детства к взрослой жизни (teenagers, adolescents), критиковалась как «буржуазная» и, следовательно, не могла быть применена к советскому обществу: «…у подростка, живущего и развивающегося в условиях социалистического строя, формируются иные черты личности, чем те, о которых говорят буржуазные психологи» 855 . Принципиальными отличиями советского взгляда на подростковый период были отрицание влияния полового созревания на психологию соответствующего возраста и постулирование концепции «преемственности и единства поколений».

Описанная Катрионой Келли применительно к сталинскому периоду табуированность подросткового возраста не была вполне преодолена и в «оттепельной» педагогике и психологии 856 . Хотя со второй половины 1950-х (через двадцать лет после разгрома педологии) вновь стали выходить работы, посвященные подростковой психологии, пубертатный период в них расценивался лишь как время подготовки к взрослой жизни – пусть и обладающее некоторой собственной ценностью, но только в этом качестве «предварения». Из сферы внимания педагогов, по сути, выпадала ранняя юность 857 . Первые попытки проблематизировать старший подростковый возраст сделал И.С. Кон 858 . Но его ключевые работы по этому вопросу были опубликованы лишь в конце 1970-х – начале 1980-х годов 859 .