Чтение онлайн

Понимание подростка как «заготовки» взрослого гражданина имело прямые следствия не только в педагогических, но и в репрессивных практиках Советского государства. Обвиненные в совершении политических преступлений юноши и девушки наравне со взрослыми участвовали в строительстве коммунизма за колючей проволокой 935 . Первые сведения о раскрытых подпольных юношеских организациях относятся к 1920-м годам. Так, записка, сохранившаяся в фонде Политического Красного Креста, сообщает о судьбе арестованных в 1929 году в Ленинграде подростков: «Всем представлены статьи 58-10 и 58-11 <…> – 2 года заключения в Соловках. Инкриминируемое им преступление… относится к 1927 году, т.е. к периоду, когда каждому из них было от 12 – 13 лет» 936 . В 1935 году практика привлечения несовершеннолетних к суду была закреплена законодательно: возраст уголовной ответственности по тяжким преступлениям был снижен до 12 лет. Совместное постановление ЦИК и Совета народных комиссаров СССР позволяло «несовершеннолетних, начиная с 12-летнего возраста, уличенных в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, в убийстве или попытках к убийству привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания» 937 . Обвинение по названным статьям подразумевало в качестве меры наказания не только исправительно-трудовые работы, но и смертную казнь 938 . Хотя формально постановление не касалось политических статей Уголовного кодекса, дети и подростки до 16 лет (возраст уголовной ответственности по ст. 58 УК РСФСР) становились жертвами и политических репрессий.

В 1938 году в Ленинске-Кузнецком была вскрыта «террористическая группа» детей, агитировавшая «за срыв занятий в школах и оставление учебы». Шестьдесят подростков от 12 до 17 лет обвинялись в подготовке террористических актов в отношении комсомольских активистов и разложении местной молодежи 939 . То, что инициировавшие «детское дело» сотрудники НКВД год спустя были осуждены за превышение должностных полномочий, можно назвать скорее исключением из правил. Предельно жесткое отношение к подростковой преступности формулировал И.В. Сталин. Так, на спецсообщении Л.П. Берии о раскрытии в школах Москвы и Ленинграда «антисоветских групп» напротив информации о группах, находящихся «в разработке», его рукой поставлены визы: «Этих всех арестовать и выслать в разные лагеря», «Арестовать, выслать в раз[ные] места», «Ар[естовать], выслать» 940 .

Для понимания дискурсивного оформления советской репрессивной политики в отношении подростков важен ответ Сталина на вопрос Ромена Роллана о постановлении ЦИК и Совнаркома 1935 года. Комментируя документ, на основании которого 12-летний подросток мог быть осужден наравне со взрослыми, Сталин объяснял, что «этот декрет мы издали в педагогических целях, для предупреждения преступлений, для устрашения преступных элементов» 941 . «Педагогический эффект» этого документа был рассчитан не столько на уже арестованных и осужденных подростков, сколько на тех, кто оставался на свободе. Сталин истолковал постановление как необходимую составную часть советского проекта по воспитанию нового человека. Подобная риторика помогала представить подростков полностью дееспособными, юридически вменяемыми гражданами.

Поскольку возраст переставал влиять на оценку действий подростков, практически любая инициатива ребенка старше 12 лет, имевшая «неконвенциональные» политические смыслы, могла стать поводом для ареста и политического обвинения. Так, мать двух осужденных подростков, ходатайствуя за них перед главой Политического Красного Креста Е.П. Пешковой, уверяла: «…Никакой организации не было. Костя (старший) оговорил себя, брата и некоторых других. Его драма, где были выведены террористы (и их крах), была принята следователем за программу несуществующей организации…» 942 Квалифицируя деятельность подростков, следователи не делали скидок на их возраст, однако молодость подозреваемых и их неискушенность в механике следствия позволяла получать от них необходимые показания, не прибегая к физическому давлению – по-видимому, чаще всего хватало психологического.

Одним из таких методов было подсаживание в камеру к подозреваемому подростку «наседки» – взрослого преступника, пошедшего на сотрудничество со следствием. Несмотря на то что совместное предварительное заключение совершеннолетних и несовершеннолетних подозреваемых было запрещено уголовно-процессуальным законодательством, к такой практике прибегали при расследовании как политических, так и бытовых дел – в том числе и в послесталинское время 943 . Так, в ходе следствия по делу «Юных строителей ленинизма» в Сухуми (1957) вину в организации группы внезапно на себя взял Ованес Пошоян, хотя и повлиявший на ее возникновение, но являвшийся рядовым членом. По словам своих подельников, он не блистал организационными талантами и к тому же был малограмотным. Он сообщил, что действовал по указаниям некоего взрослого гражданина, завербовавшего его еще тогда, когда 12-летний Пошоян жил в Ереване. Прокурорская проверка, проведенная через три года после ареста «Юных строителей ленинизма», установила, что «такие показания Пошоян дал под влиянием требований, которые к нему предъявлялись при его допросах “указать старшего, по заданию которого он совершал свою преступную деятельность, и если он не укажет такого лица, то ему будет хуже”. Кроме того, находившийся с ним в камере [человек] по имени “Володя” настоятельно ему советовал указать кого-либо из взрослых, по заданию которого он Пошоян организовал эту группу, и ему Пошояну будет легче» 944 .

Впрочем, следователь мог вынудить несовершеннолетнего подозреваемого к «нужным» показаниям, даже не прибегая к помощи «наседки». Достаточно было воспользоваться невнимательностью подростка на допросе и при знакомстве с его протоколом. Авторы методического письма Прокуратуры СССР, разосланного в региональные органы в 1950 году, обращали внимание следователей на недопустимость длительных и повторных допросов несовершеннолетних, наводящих вопросов, обещаний освобождения в случае «правильных» ответов на вопросы. «…Следователи “облегчают” эту задачу [формулировки ответов] и записывают ответы несовершеннолетних. Но тогда еще более обесценивается результат допроса, так как становится непонятным, что было на самом деле показано…» 945

Выдержки из «непонятных» протоколов допросов встречаются как в материалах прокуратуры, так и в документах КГБ. Работа со вторичными источниками (выдержки из протоколов допросов) не позволяет сравнить формулировки вопросов и ответов, уточнить, кто именно – подозреваемый или следователь – записывал ответы в протоколе, в какое время и как часто производились допросы. Без возможности анализа косвенных сведений источника его эвристическая ценность резко уменьшается – теперь уже историку «становится непонятным, что было на самом деле показано…».

Ионас Германаускас, вместе со своим младшим братом расклеивший листовки, на следствии признавался:

Стилистическая близость ответа к формулировкам вопросов следователя позволяет предположить, что показания были получены под давлением – но, пока остаются недоступны оригиналы протоколов допросов, об этом можно только догадываться.

Приведенные примеры свидетельствуют не только о методах, которыми следователи выбивали показания, но и о том, как представители дисциплинирующих структур объясняли себе и другим действия подозреваемых. В ответах Пошояна и Германаускаса явно читается стремление следователей обнаружить в действиях подростков «влияние антисоветски настроенных лиц» – очевидно, взрослых.

Психологический статус подростков в глазах следователей резко расходился с юридическим. Юридически поступки несовершеннолетних расценивались как наказуемые «по всей строгости закона» деяния вменяемых взрослых граждан, но психологически определялись как следствие внешнего воздействия – «буржуазной пропаганды», «неправильного» влияния семьи или старших знакомых.

Одной из наиболее опасных антисоветских организаций считался Народно-трудовой союз русских солидаристов (НТС). Его агитационные материалы, которые нелегально переправлялись в СССР, призывали к созданию подпольных ячеек, подчиненных революционному центру, действовавшему за границей 947 . Пресса НТС периодически сообщала о действии в СССР своих нелегальных филиалов, но эти материалы нуждаются в обязательной проверке, что чрезвычайно затрудняется анонимностью сообщений и отсутствием в них каких бы то ни было подробностей 948 .

Пока выявлено всего два случая возникновения подростковых организаций под влиянием пропаганды НТС. Оба кружка появились на территории прибалтийских республик. Один из них даже в названии (Литовский национально-трудовой союз) явно подражал НТС 949 . Вторая группа была создана в Эстонии уже упомянутым выше одиннадцатиклассником Тынисом Метсом, который «в начале 1957 года, используя листовку “НТС” и другую антисоветскую буржуазно-националистическую литературу, составил антисоветское воззвание с обращением к учащимся, молодежи, рабочим, колхозникам и интеллигенции Эстонии…» 950 . Вскоре после этого вместе со школьными товарищами он создал Эстонскую народно-освободительную организацию, позже переименованную в Союз эстонских борцов за свободу.