Чтение онлайн

II

«Есть только одна вещь, которая хуже, чем воевать с союзниками, — утверждал Черчилль накануне победы во Второй мировой войне, — и это воевать без них!»[1344] Несмотря на то, что данное высказывание является гиперболой Черчилля, оно подчеркивает фундаментальную реальность коалиционной войны: Альянсы — это браки по расчету, заключаемые для удовлетворения сиюминутных, часто неотложных потребностей. Они содержат встроенные конфликты; их полезность редко выходит за рамки достижения целей, ради которых они были созданы. Великобритания, Советский Союз и Соединенные Штаты были вынуждены вступить в партнерство летом 1941 года из-за смертельной угрозы со стороны нацистской Германии. Они согласились с тем, что Гитлер должен быть побежден. Они эффективно сотрудничали для достижения этой цели. Но в альянс они привнесли глубоко укоренившиеся взаимные подозрения. Они резко расходились во взглядах на то, как и во имя каких целей следует вести войну.

На протяжении всего военного времени основные союзники относились друг к другу с глубоким недоверием. Советские лидеры получили власть путем заговора и были подозрительны по своей природе. Более того, существует множество свидетельств того, что в разные периоды Сталин страдал острой паранойей. Коммунистическая идеология учила ненависти к капитализму и казалась подтвержденной историей: интервенция союзников в 1918–19 годах, направленная, по мнению советских людей, на свержение их зарождающегося правительства; долгий период дипломатического остракизма со стороны Запада; Мюнхенское соглашение, оставившее Советский Союз беззащитным перед нацистской властью. В июне 1941 года у них не было другого выбора, кроме как обратиться к западным странам, но они по-прежнему настороженно относились к своим союзникам. Во время поездки на Запад министр иностранных дел В. М. Молотов спал с револьвером под подушкой. «Черчилль из тех, кто, если за ним не следить, выхватит у вас из кармана копейку…», — сказал Сталин югославскому коммунисту в 1944 году. «Рузвельт не такой. Он опускает руку только за более крупными монетами».[1345] Западные страны отвечали советским подозрениям взаимностью. Черчилль принёс в альянс заслуженную репутацию большевиконенавистника, и многие британцы разделяли его мнение. Глубоко эмоциональная антипатия американцев к коммунизму была усилена в 1930-е годы кровавыми чистками Сталиным высших партийных чиновников, его подлым пактом с Гитлером 1939 года и «изнасилованием» Польши и Финляндии. Они лишь с неохотой согласились с попытками Рузвельта в 1941 году оказать помощь Советскому Союзу. Во время войны они несколько потеплели к русскому народу и даже к «дядюшке Джо» Сталину, но старые страхи так и не рассеялись.[1346]

Во время Второй мировой войны Соединенные Штаты и Великобритания достигли, пожалуй, самого тесного сотрудничества среди всех союзников во время войны. Высшие военные руководители работали вместе через Объединенный комитет начальников штабов. Нации делили экономические ресурсы. Они даже договорились делиться жизненно важной информацией о таких сверхсекретных военных проектах, как атомная бомба (которую не получил Советский Союз), хотя в этой области Великобритания неоднократно протестовала против того, что её союзник не выполняет своих обещаний. Рузвельт и Черчилль установили редкое товарищество, общаясь почти ежедневно на протяжении большей части войны. Однако эти два необычайно близких союзника по-прежнему относились друг к другу с глубоким подозрением. Древняя англофобия в американской жизни неоднократно проявлялась во время войны. Британцы лучше американцев понимали и, естественно, возмущались тем, что центр мировой власти переходит к трансатлантическому выскочке. Две нации ожесточенно спорили по вопросам стратегии и торговли. Несмотря на искреннюю дружбу, Рузвельт и Черчилль подозревали друг друга и конфликтовали по таким щекотливым вопросам, как будущее Британской империи.[1347]

Три союзника глубоко расходились во взглядах на великую стратегию. Советский Союз, большая часть территории которого была оккупирована вермахтом, отчаянно нуждался в материальной помощи и немедленном открытии второго фронта в Западной Европе, чтобы ослабить давление на измотанную Красную армию. Некоторые американские армейские планировщики согласились с советским подходом, если не с его сроками. Но руководители американского флота после унижения Перл-Харбора настаивали на тотальной войне против Японии, и их поддержали генерал Дуглас Макартур и большая часть американской общественности. Британцы стали серьёзным препятствием на пути требований Сталина. Они живо помнили бойню 1914–18 годов и считали, что скорый второй фронт обязательно будет состоять в основном из британских войск. Поэтому они выступали против вторжения в Западную Европу до тех пор, пока союзники не получат подавляющего перевеса над Германией. Британия и особенно Черчилль также выступали за проведение операций по периферии гитлеровской «крепости Европа» для защиты своих имперских интересов на Ближнем Востоке, в Южной Европе и Южной Азии. Для Сталина таких операций, пусть и полезных, было недостаточно. Американское командование решительно возражало против того, что они считали точечными операциями по вытаскиванию британских имперских каштанов из огня.[1348]

Союзники также резко расходились во взглядах на цели войны. Даже когда летом 1941 года Красная армия была на волоске от гибели, Сталин ясно дал понять, что намерен сохранить за собой Прибалтику и те части Польши, которые он приобрел в результате сделки с Гитлером. Его более масштабные цели, как и сам человек, остаются окутанными тайной и, вероятно, меняются в зависимости от обстоятельств войны. Идеология, несомненно, формировала советское мировоззрение, но цели Сталина, по-видимому, в большей степени проистекали из русской истории.[1349] У него не было генерального плана завоевания мира. Вместо этого он был осторожным экспансионистом, импровизирующим и использующим возможности. Как минимум, Кремль стремился не допустить повторения разрушений, которые Германия нанесла России в Первой мировой войне и на ранних этапах Второй. Сталин также хотел создать буферную зону в Восточной и Центральной Европе, состоящую из так называемых «дружественных» правительств, то есть правительств, которые он мог бы контролировать.[1350] Британцы надеялись восстановить баланс сил в Европе, традиционную основу их национальной безопасности, что требовало сохранения Франции и даже Германии в качестве крупных держав. Несмотря на взрыв национализма в колониальных районах во время войны, Черчилль и другие британцы придерживались идеи империи. «Я стал первым министром короля не для того, чтобы руководить ликвидацией Британской империи», — заявил однажды премьер-министр.[1351] Военные цели Соединенных Штатов были менее ощутимы, но не менее глубоки. Политическое урегулирование должно быть основано на концепции самоопределения народов; колонии должны быть готовы к независимости; политика «открытых дверей» должна управлять мировой экономикой; всемирная организация должна поддерживать мир.

В отличие от Вильсона, который настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты сражались как «ассоциированная» держава, Рузвельт взял на себя руководство Объединенными нациями — более того, он придумал этот термин во время визита Черчилля в Вашингтон в конце 1941 – начале 1942 года, с восторгом заехав в каюту премьер-министра и сообщив ему об этом, пока тот принимал ванну.[1352] Задачи стояли грандиозные. Президент должен был противостоять внутриполитическому и военно-морскому давлению, чтобы отказаться от стратегии «Германия превыше всего» и отомстить за Перл-Харбор. Он должен был отклонить требования своих высших военных советников подтолкнуть перевооружение США за счет срочных и неотложных материальных потребностей союзников. Он должен был разрешить стратегические споры между союзниками и предотвратить или урегулировать зарождающиеся конфликты по поводу целей войны. Прежде всего, он должен был удержать альянс и использовать его ресурсы таким образом, чтобы нанести поражение врагам.

Чтобы избежать разногласий и, возможно, фатальных конфликтов по поводу целей войны, а также неприятных ситуаций, которые он так не любил, Рузвельт настоял на том, чтобы политические вопросы не решались и даже не обсуждались до окончания войны. Такой курс таил в себе большой риск. Динамика и направление движения армий, вероятно, определили бы, возможно, в ущерб США, форму территориальных поселений. После войны Рузвельта также критиковали за то, что он не смог добиться серьёзных политических уступок от обоих союзников, в то время как они были наиболее зависимы от Соединенных Штатов. Такие аргументы не выдерживают тщательного анализа. Сталин вполне мог согласиться на требования США в 1941 году, чтобы потом разорвать соглашения, если бы это его устроило. В любом случае, в тёмные дни 1941–42 годов вымогательство уступок под дулом пистолета могло серьёзно затормозить или уничтожить военные усилия союзников.

Рузвельт использовал ленд-лиз, чтобы удержать альянс, а также как неотъемлемую часть того, что историк Дэвид Кеннеди назвал «арсеналом демократической стратегии».[1353] После Перл-Харбора его военные советники настаивали на приоритете драгоценных поставок, утверждая, что если Соединенные Штаты когда-нибудь перейдут в наступление, «нам придётся перестать сидеть на попе ровно и раздавать товары по всему миру».[1354] Рассматривая войну в более широкой перспективе, Рузвельт понимал, что ленд-лиз может заверить союзников в доброй воле США и повысить боеспособность армий, уже находящихся на поле боя, тем самым сохраняя максимальное давление на врага, пока его страна проводит мобилизацию. Он также был достаточно проницателен, чтобы понять, что снабжение союзных армий приведет к победе с меньшими затратами американских жизней. Поэтому он придавал требованиям союзников равный, а в некоторых случаях и более высокий приоритет, чем перевооружению США. Он использовал поставки с учетом как психологического, так и военного воздействия. После сокрушительного поражения Британии под Тобруком летом 1942 года он отправил триста новейших танков «Шерман», что послужило огромным стимулом для поднятия боевого духа. Он отдавал помощь России высший приоритет среди всех конкурирующих претензий и прилагал огромные усилия, чтобы доставить товар.[1355] Администрация отвергла британские предложения по объединению ресурсов. Она также никогда полностью не отказывалась от «глупого, неразумного старого знака доллара» и по настоянию Конгресса вела подробный учет стоимости каждого отправленного товара. Под руководством Рузвельта Соединенные Штаты предоставили более 50 миллиардов долларов в виде поставок и услуг пятидесяти странам, примерно половина из них — Британской империи, около одной пятой — СССР. Только в Британию было поставлено около 1360 товаров — от самолетов до сигарет и сборного жилья для заводских рабочих. Советские лидеры часто жаловались на скудость и медлительность американских поставок по ленд-лизу, но в Ялте в феврале 1945 года обычно лаконичный Сталин красноречиво отметил их «чрезвычайный вклад» в победу союзников.[1356]

Прежде всего, вопросы о сроках, месте и приоритете военных операций разделили союзников. Для Соединенных Штатов первым серьёзным вопросом было значение, которое должно быть придано войне на Тихом океане. После Перл-Харбора Макартур и военно-морской флот настаивали на том, что они должны иметь значительные подкрепления только для того, чтобы удержать линию фронта. Широкие слои общественного мнения требовали отомстить Японии. Крупная военно-морская победа США в битве за Мидуэй в июне 1942 года помогла стабилизировать ситуацию на Тихом океане. Но начальник военно-морских операций адмирал Эрнест Кинг продолжал настаивать на ограниченных наступательных операциях, чтобы использовать чрезмерное усиление Японии. Макартур — в кои-то веки — согласился с флотом. Когда стала очевидна глубина британского противодействия немедленному созданию второго фронта в Западной Европе, даже генерал Маршалл поддержал идею переброски сил на Тихий океан.[1357]

Рузвельт решил проблему типичным образом. Он направил значительные средства Макартуру и Кингу для проведения ограниченных наступательных операций. К концу 1943 года ресурсы и рабочая сила, выделенные Европе и Тихому океану, были примерно равны, что нарушало дух и букву принципа «Европа превыше всего». Отчасти такой результат отражал влияние Кинга. Нетерпеливый, безжалостный спорщик, чьим девизом было «Когда дела идут плохо, они обращаются к сукиным детям», он заручился поддержкой Маршалла, поддержав предложения армии для европейского театра военных действий.[1358] Перераспределяя ресурсы в пользу Тихого океана, Рузвельт, возможно, также реагировал на внутреннее давление. Он, безусловно, надеялся поддержать боевой дух войск там и сохранить максимальное давление на всех фронтах.

В то же время он придерживался принципа, что Германия — главный враг и имеет право первой претендовать на ресурсы для крупного наступления. Он отверг предложения наказать британцев переброской сил на Тихий океан — это было бы все равно что «забрать свою посуду и уйти».[1359] В 1943 году, когда европейские операции начали обретать форму, а Тихоокеанский театр требовал все больше и больше, он нажал на тормоза, не позволяя войне с Японией поглощать ресурсы, которые могли бы ещё больше задержать операции на пересечении Канала. В результате была разработана стратегия, в которой принцип «Германия превыше всего» был сохранен, но изменен. Европа оставалась главным приоритетом для крупного наступления, но Соединенные Штаты взяли на себя обязательство вести активную войну на обоих фронтах. Это создавало огромную нагрузку на отношения с Великобританией и СССР. Макартур и Кинг предсказуемо жаловались, что не могут выполнить поставленные задачи. Однако в конечном итоге эта стратегия оказалась жизнеспособной в условиях войны на два фронта и принесла поражение Японии через несколько месяцев после Дня Победы.