Чтение онлайн

В Европе Гитлер выполнил своё обещание о «мире, охваченном пламенем». Германия сохраняла превосходство в битве за Атлантику на протяжении большей части 1942 года, уничтожив восемь миллионов тонн морских судов и угрожая разорвать жизненно важную трансатлантическую линию. Ось контролировала континентальную Европу. Красная армия остановила вермахт под Москвой и с помощью «генерала Зимы» перешла в контрнаступление, но Германия оставалась достаточно сильной, чтобы весной 1942 года начать наступление, которое вновь угрожало советскому поражению. Гитлер направил армии в Северную Африку, чтобы захватить Суэцкий канал и подорвать мощь Великобритании на Ближнем Востоке. Благодаря блестящему полководческому таланту генерала Эрвина Роммеля в начале лета 1942 года немцы почти добились успеха. Если бы Испания поддалась давлению Гитлера и вступила в войну, Германия могла бы контролировать Гибралтар и Средиземноморье. На пике своего могущества страны Оси доминировали над одной третью населения и минеральных ресурсов мира. В эти опасные месяцы союзники больше всего опасались объединения сил Оси в Индийском океане и Центральной Азии, чтобы разгромить СССР, завладеть огромными запасами нефти на Ближнем Востоке и закончить войну.

Японское наступление, 1941–1942 гг.

Хотя Соединенные Штаты ещё не были готовы к войне на два фронта, они были подготовлены гораздо лучше, чем в 1917 году. Национальная гвардия была призвана на действительную службу, а система избирательной службы действовала уже более года, увеличив численность армии со 174 000 человек в середине 1939 года до почти 1,5 миллиона через два года. К 1945 году в стране насчитывалось более 12,1 миллиона мужчин и женщин в военной форме. За несколько месяцев до Перл-Харбора армия тренировалась, используя устаревшее оборудование и подручные средства. Американская промышленность не могла производить товары, необходимые для перевооружения Соединенных Штатов и наполнения тарелок союзников, сидящих за тем, что Черчилль называл «голодным столом». Но Рузвельт воспользовался чрезвычайной ситуацией 1940–41 годов, чтобы поставить амбициозные производственные цели, удвоив численность боевого флота и выпустив 7800 военных самолетов. Устранив все сомнения относительно полного участия США в войне, Перл-Харбор устранил последний барьер на пути к полной мобилизации. Военное производство стимулировало стагнирующую экономику, задействовало свободные производства и превратило безработицу в острую нехватку рабочей силы. Пройдет 1943 год, прежде чем чудо американского военного производства будет полностью реализовано, но уже гораздо раньше стало очевидно, что цели Рузвельта, казавшиеся в то время фантастическими, будут значительно превзойдены.

С началом глобальной войны формирование внешней политики стало более сложным и ещё более беспорядочным. Советники президента были глубоко разделены как идеологически, так и по личностному признаку. Вице-президент Генри А. Уоллес стал самым ярым выразителем либерального интернационализма, который распространил бы преимущества «Нового курса» на другие народы, что заставило консерваторов осудить его и его «радикальных парней» как «послевоенных распространителей мира, изобилия и разврата».[1328] Государственный департамент ещё больше отошел на задний план, отчасти из-за презрения Рузвельта к этому «пристанищу рутинеров и таскателей бумаг».[1329] Кроме того, обострившаяся вражда между Халлом и Уэллсом почти парализовала работу департамента, пока приближенные Халла не вынудили заместителя министра уволить его после разоблачения гомосексуальной связи. Потрепанный и деморализованный департамент продолжал формировать торговую политику и выпускать тонны документов по послевоенным вопросам, но измученного и все более удрученного Халла не приглашали на крупные конференции «Большой тройки», и он даже не получил протоколов встречи в Касабланке в 1943 году.

Вакуум заполнили другие. Старший государственный деятель Генри Стимсон руководил военным производством и сыграл ключевую роль в разработке атомной бомбы. Министр финансов Генри Моргентау-младший использовал своё положение соседа Рузвельта по Гудзонской долине для разработки послевоенных экономических программ и посягательств на территорию государства при разработке политики в отношении Китая и послевоенной Германии. Прозванный Черчиллем «лордом Корнем Дела» за его проницательный ум и нестандартный подход к решению проблем, трупный бывший социальный работник и администратор помощи в рамках Нового курса Гарри Хопкинс оставался альтер-эго президента, пока хроническая болезнь и таинственное расставание с боссом не уменьшили его влияние. Незаменимым человеком был начальник штаба армии генерал Джордж К. Маршалл. Он «возвышается над всеми остальными в силе своего характера, а также в мудрости и тактичности обращения с собой», — с явным восхищением заметил Стимсон. Маршалл привнес стабильность в хаос, которым был Вашингтон военного времени. Административный гений, он был, по словам Черчилля, «истинным „организатором победы“».[1330]

Чтобы удовлетворить быстро растущие потребности в решении множества новых глобальных дипломатических и военных проблем, Рузвельт создал огромную внешнеполитическую бюрократию, которая стала постоянным элементом американской жизни. Ещё до Перл-Харбора он пришёл к выводу, что Государственный департамент не справится с требованиями тотальной войны. Поэтому, как и в случае с внутренними программами Нового курса, он создал чрезвычайные агентства «алфавитного супа». Некоторые из них получили обманчиво невинные названия, возможно, отражающие сохраняющуюся невинность нации, а скорее, чтобы скрыть их цель. Управление фактов и цифр, позже ставшее Управлением военной информации (OWI), отвечало за пропаганду внутри страны и за рубежом; Координатор информации, предшественник Управления стратегических служб (OSS), а впоследствии Центрального разведывательного управления (ЦРУ), был первым независимым разведывательным агентством Америки.

Эти новые агентства взяли на себя различные задачи военного времени. OWI осуществляло цензуру прессы и выпускало плакаты, журналы, комиксы, фильмы и карикатуры, чтобы подорвать моральный дух противника и продать войну и военные цели США союзникам и нейтральным сторонам.[1331] Управление по ленд-лизу (Office of Lend-Lease Administration, OLLA) руководило этой важнейшей программой иностранной помощи военного времени.[1332] Совет Уоллеса по экономической войне (BEW) проводил упреждающие закупки, чтобы не допустить попадания жизненно важного сырья в руки врага, и манипулировал торговлей в интересах военных действий. Управление иностранных операций по оказанию помощи и восстановлению (OFRRO) на сайте занималось программами помощи освобожденным территориям. Возглавляемое обладателем Почетной медали Первой мировой войны, ярким полковником Уильямом «Диким Биллом» Донованом, ОСС на пике своей деятельности насчитывало тринадцать тысяч человек, из которых девять тысяч работали за границей. Отличаясь ярко выраженной принадлежностью к Лиге плюща, она привлекала в Вашингтон таких ученых, как историки Артур М. Шлезингер-младший и Шерман Кент, и даже философа-марксиста Герберта Маркузе, для анализа огромных массивов собранной информации о возможностях и операциях противника. Тайные оперативники, такие как легендарная Вирджиния Холл, проникали в Северную Африку и Европу, чтобы подготовить почву для военных операций союзников, и проводили операции чёрной пропаганды и «грязные трюки» в оккупированных Осью районах и на вражеской территории. Агенты OSS в различных обличьях работали с партизанскими и партизанскими группами на Балканах и в Восточной Азии. В Берне подразделение секретной разведки под руководством Аллена Даллеса устанавливало контакты с противниками Гитлера и собирало информацию о нацистском режиме.[1333]

У агентств по чрезвычайным ситуациям были неоднозначные результаты. У BEW было более двух тысяч представителей в Бразилии, что заставило министра иностранных дел полушутя сказать американскому дипломату, что если в его страну будет направлено больше «послов доброй воли», то «Бразилия будет вынуждена объявить войну Соединенным Штатам».[1334] В лучших рузвельтовских традициях было безудержное дублирование ответственности и усилий. «Координатор» в Вашингтоне военного времени, — шутил Уоллес, — «был всего лишь человеком, пытавшимся удержать все шары в воздухе и не потерять свой собственный».[1335] Ожесточенные битвы за территорию привели к тому, что один чиновник назвал «ещё одной войной».[1336] Вашингтонские склоки, несомненно, радовали президента, которому, казалось, нравились подобные вещи, но конфликт в Северной Африке между гражданскими агентствами по оказанию помощи стал настолько разрушительным, что армии пришлось взять ситуацию под контроль. Когда особенно неприятная вражда между Уоллесом и консервативным министром торговли Джесси Джонсом стала достоянием общественности, президент освободил Уоллеса от должности и объединил экономические ведомства в Управление внешней экономики. Несмотря на непрекращающиеся склоки, агентства выполняли важнейшие задачи военного времени. Они также стали плодотворной питательной средой для послевоенного интернационализма, обеспечив боевое крещение для таких выдающихся послевоенных лидеров, как Джордж У. Болл, Адлай Э. Стивенсон и Даллес.

Вторая мировая война также выдвинула военных на центральную роль в выработке внешней политики США. Традиционно вооруженные силы проводили политику, разработанную гражданскими лидерами, но полномасштабное участие страны в тотальной и глобальной войне и её участие в коалиции вытеснило их в сферу выработки политики и дипломатии. Военное превосходство также стало результатом жесткого настаивания Халла на искусственном разграничении политических и военных вопросов и растущей зависимости Рузвельта от его советников в военной форме. Рузвельт инициировал этот процесс в 1939 году, введя их в состав исполнительного аппарата президента, минуя военного и военно-морского секретарей. В феврале 1942 года он создал Объединенный комитет начальников штабов, состоящий из руководителей служб. В июле он назначил бывшего начальника военно-морских операций адмирала Уильяма Лихи своим личным начальником штаба с основной обязанностью поддерживать связь между Белым домом и Объединенным комитетом начальников штабов. В этой новой роли высший командный состав разрабатывал стратегические планы. Они сопровождали президента на все его встречи на высшем уровне, где координировали с союзниками планы и операции. Появление военных на ключевой политической позиции привело к долгосрочным изменениям в военногражданских отношениях и формулировании политики национальной безопасности.[1337]

Новая штаб-квартира армии в Арлингтоне, штат Вирджиния, символизировала её растущее значение в уравнении сил в Вашингтоне. Начатое 11 сентября 1941 года и занятое в 1942 году, это пятиугольное чудовище с милями непонятных коридоров — «огромное, разросшееся, почти намеренно уродливое» — вмещало около тридцати тысяч сотрудников на площади 7,5 миллиона квадратных футов. Рузвельту не понравилась архитектура здания, и он предполагал, что по окончании войны оно будет использоваться для складирования. На самом деле оно оставалось в полной боевой готовности. Само слово «Пентагон» со временем стало олицетворять во всём мире огромную военную мощь Соединенных Штатов — а в глазах отечественных и зарубежных критиков — якобы доминирующее и зловещее влияние военных на американскую жизнь.[1338]

Ответственность, в конечном счете, лежала в твёрдых руках главнокомандующего. К тому времени Рузвельту исполнилось шестьдесят лет, и он устал от напряженной работы в Белом доме в течение восьми лет и долгой борьбы с полиомиелитом. Но новые вызовы глобальной войны вдохнули в него новые силы. Он сохранил непоколебимый оптимизм, который был такой неотъемлемой частью его личности, столь же необходимой в 1942 году, как и десятилетием ранее. «Я использую неправильный конец телескопа, — писал он судье Феликсу Франкфуртеру в марте, — и это облегчает жизнь».[1339] Он вдохновлял американцев и других людей своей возвышенной риторикой. Он наслаждался церемониальными аспектами своей работы в качестве главнокомандующего и получал удовольствие от формулирования грандиозной стратегии. Всегда склонный к личной дипломатии, он получал особое удовольствие от непосредственного общения с такими мировыми лидерами, как зловещий и похожий на сфинкса Иосиф Сталин и бульдог Черчилль. Широкий круг его личных контактов обеспечивал его бесценной информацией вне обычных каналов. Его хаотичный административный стиль якобы позволял ему твёрдо контролировать ситуацию, но по мере того, как проблемы глобальной войны становились все более многочисленными, все более диффузными и все более сложными, он также порождал серьёзные политические «снэфусы» (аббревиатура, выросшая из бюрократических ошибок во время Второй мировой войны и означавшая «ситуация нормальная, все в жопе») и давал умным подчинённым возможность для вольностей, иногда с плачевными результатами. Неудивительно, что он продолжал полагаться на запутывание и откровенный обман. «Вы знаете, что я жонглер, — признался он весной 1942 года, — и я никогда не позволяю своей правой руке знать, что делает левая… Я могу проводить одну политику для Европы и диаметрально противоположную для Северной и Южной Америки. Я могу быть совершенно непоследовательным, и более того, я совершенно готов вводить в заблуждение и говорить неправду, если это поможет выиграть войну».[1340]

Некоторые критики утверждают, что в руководстве Рузвельта во время войны отсутствовали руководящие принципы, что он дрейфовал от кризиса к кризису без четкого ощущения цели и направления. Другие настаивают на том, что, борясь со злом нацизма, он был слеп к опасностям коммунизма. Ещё одни утверждают, что он и его военные советники слишком сосредоточились на победе в войне и не уделяли достаточного внимания важнейшим политическим вопросам.

По правде говоря, Рузвельт был во многих отношениях блестящим главнокомандующим. Он эффективно жонглировал многими аспектами своей работы. Он умело руководил военными действиями и упорно отстаивал интересы США. Прекрасно понимая динамику коалиционной войны, он один среди союзных лидеров обладал тем, что называл «мировой точкой зрения».[1341] Он правильно придавал первостепенное значение удержанию альянса и победе в войне, что было крайне важно, учитывая отчаянную ситуацию 1942 года и значительное расхождение интересов и целей основных союзников. Временами казалось, что он действует по прихоти или по недомыслию, но у него была последовательная, хотя и не до конца сформулированная или публично сформулированная точка зрения на мир. Как и Вильсон, он твёрдо верил в превосходство американских ценностей и институтов. Он также был уверен, что послевоенный мир и стабильность зависят от распространения этих принципов по всему миру и что другие народы примут их, если им дать шанс. По его мнению, Новый курс, обеспечивая золотую середину между левым и правым тоталитаризмом, указывал путь в будущее, а в войне он видел возможность продвигать мировые реформы в этом направлении. В то же время, как заметил Роберт Шервуд, «трагедия Вильсона всегда находилась где-то за гранью его сознания».[1342] Он лучше, чем его наставник, видел пределы американской мощи; он интуитивно понимал, что дипломатические проблемы не всегда поддаются аккуратному решению. Прагматический идеализм Рузвельта, по словам Уоррена Кимбалла, «стремился приспособить широкие идеи Вудро Вильсона к практическим реалиям международных отношений».[1343] Глобальная война стала последним испытанием для его огромных политических способностей; несвоевременность его смерти обеспечила ему неопределенное наследие.