Чтение онлайн

Стремление к созданию еврейской родины в военное время стало связано с разворачивающимся ужасом гитлеровского «Окончательного решения». Уже летом 1942 года из Европы начали поступать сообщения о создании лагерей смерти и систематическом убийстве европейских евреев. Первые сообщения не отражали всей чудовищности зверств, но многие американцы, изолированные от непосредственного контакта с войной, тем не менее подвергали их сомнению. Даже когда масштабы истребления стали очевидны, администрация мало что могла сделать. Рузвельт публично осудил убийство евреев и поклялся провести судебные процессы над военными преступниками, чтобы привлечь виновных к ответственности. Чтобы вывести дело из-под контроля несимпатичного Госдепартамента, он создал в 1943 году Совет по делам беженцев, который с некоторым успехом помогал венгерским евреям спасаться от нацистской хватки. Но президент отказался, поскольку война была ещё далеко не выиграна, бросать вызов Конгрессу, пытаясь ослабить ограничения на иммиграцию. А военное министерство отклонило предложения о бомбардировке лагеря смерти в Освенциме, сославшись на то, что это мало чего даст и отвлечет важнейшие ресурсы от «основных» военных задач. Прагматичная реакция США на великую моральную катастрофу в чем-то неудовлетворительна. Но далеко не очевидно, что любой из предложенных курсов по преодолению Холокоста мог бы быть эффективно реализован или спас бы значительное количество жизней.[1407]

По мере осознания масштабов гитлеровских злодеяний сионисты активизировали свою агитацию за родину, и сочувствие, подкрепленное некоторой долей вины, принесло им растущую поддержку. Многие американцы также считали масштабную иммиграцию евреев в Палестину более предпочтительной, чем увеличение их и без того значительной численности в Соединенных Штатах. В нью-йоркском отеле «Билтмор» в мае 1942 года палестинские еврейские лидеры, такие как Давид Бен-Гурион и Хаим Вейцман, вдохновили собрание американцев еврейского происхождения на поддержку неограниченной иммиграции в Палестину и создания «еврейского содружества, интегрированного в структуру нового демократического мира».[1408] Группа Билтмора развернула масштабную и эффективную кампанию, чтобы склонить на свою сторону Конгресс и американскую общественность.

Оказавшись между страхами арабов и требованиями евреев, администрация Рузвельта обращалась с нестабильным вопросом, как с бомбой замедленного действия. Президент сделал американцев еврейского происхождения неотъемлемой частью своей коалиции «Нового курса» и рассчитывал на их поддержку на выборах. С другой стороны, в Государственном департаменте и других федеральных ведомствах царил яростный антисемитизм. Самое главное, вопрос о еврейской родине грозил нарушить хрупкое политическое равновесие в важнейшем регионе. В Палестине солдаты уже попадали под обстрел, и военные руководители опасались, что еврейская агитация может спровоцировать новый конфликт в важном тыловом районе. В то время, когда внимание США было приковано к Ближнему Востоку, чтобы удовлетворить неотложные потребности в нефти, проблема Палестины грозила расстроить контролирующих её арабов. Ибн Сауд пророчески предупредил Рузвельта в 1943 году, что если евреи добьются своего, то «Палестина навсегда останется очагом бед и беспорядков».[1409] Рузвельт иногда фантазировал о том, чтобы после ухода с поста президента отправиться в этот регион и продвигать проекты экономического развития, такие как Tennessee Valley Authority. Он выражал уверенность в том, что сможет разрешить спор в личных беседах с арабскими лидерами. Характерно, что администрация решала самые острые вопросы с помощью просьб о сдержанности, банальностей и туманных заверений, чтобы обе стороны. Будучи мастером последних, Рузвельт, заверив Ибн Сауда в 1943 году, что он ничего не будет делать без всесторонних консультаций, в следующем году — во время выборов — пришёл к выводу, что Палестина должна быть только для евреев.[1410] Во время предвыборной кампании, отбиваясь от резолюции Конгресса в пользу создания еврейской родины, он пообещал помочь еврейским лидерам найти пути для создания государства.

Для Рузвельта последний акт в разворачивающейся драме произошел в феврале 1945 года по пути домой с Ялтинской конференции, когда он встретился с Ибн Саудом на Большом Горьком озере к северу от Суэцкого канала. Король был доставлен туда на американском эсминце, путешествуя в палатке, установленной на палубе (американские моряки называли её «большой верх»), со свитой из сорока трех сопровождающих и восьми живых овец, чтобы соответствовать требованиям мусульманских законов по приготовлению пищи. Ибн Сауд произвел на него большое впечатление, Рузвельт назвал его «великим человеком-китом» и оставил инвалидное кресло для использования израненным в боях воином. Президент надеялся убедить короля согласиться на создание еврейской родины. В ответ он получил категорическое несогласие с дальнейшим расселением евреев — даже с посадкой деревьев в Палестине. «Искупить вину должен преступник, а не невинный свидетель», — сказал он Рузвельту, предложив вместо этого создать еврейскую родину в Германии. Ошеломленный, Рузвельт в типичной манере пообещал, что «не сделает ничего, чтобы помочь евреям против арабов, и не предпримет никаких враждебных шагов по отношению к арабскому народу». Его последующее публичное заявление о том, что за пять минут он узнал от Ибн Сауда больше, чем в ходе бесчисленного обмена письмами, вызвало страх у сионистов, который был частично снят последующими успокаивающими заверениями.[1411] На последних этапах войны Ближний Восток отошел на второй план перед более насущными проблемами. Однако в силу своей растущей мощи и возникающих интересов Соединенные Штаты проявляли повышенный интерес к этому региону и через нефть и Палестину оказались втянутыми в безнадежно неразрешимый спор.

Вопрос колониализма, ставший мощным подводным течением на Ближнем Востоке, доминировал в отношениях США с Южной и Юго-Восточной Азией. Сдерживаемые в 1930-е годы грубой силой и символическими уступками, националисты быстро увидели в войне шанс обрести свободу. Они внимательно и буквально прочитали Атлантическую хартию 1941 года и нашли в ней поддержку своему делу. Проникновение Японии в Юго-Восточную Азию в 1942 году наглядно продемонстрировало слабость колониальных режимов. В некоторых районах новые правители установили более жестокое и деспотичное правление, чем европейцы, но их клич «Азия для азиатов» нашел отклик у местных националистов. Благодаря своей мощи и антиколониальным традициям лидеры националистов обратились за поддержкой к Соединенным Штатам. Хотели они того или нет, но администрация Рузвельта оказалась втянута в сложный исторический процесс деколонизации, который будет доминировать в мировой политике ещё долгие годы.

Колониальный вопрос был одним из самых сложных среди множества сложных проблем, поднятых войной. Многие американцы были твёрдо привержены мечте Вильсона о самоопределении. В частности, афроамериканцы видели прямую связь между угнетением цветных народов в стране и за рубежом и требовали положить конец и тому, и другому.[1412] Колониальный вопрос стал в глазах американцев и народов всего мира испытанием приверженности нации своим военным целям. В то же время многие американские чиновники сомневались, обычно на основании расовых соображений, что колониальные народы готовы к самоуправлению, и опасались, что преждевременная независимость может привести к хаосу. Они также опасались, что форсирование вопроса о независимости во время войны может подорвать позиции таких важных союзников, как Великобритания, и поставить под угрозу сотрудничество союзников, когда исход войны будет оставаться неопределенным.

Рузвельта обычно трудно расшифровать. Он часто выступал против европейского колониализма — Британия, как он однажды заявил, вторя Джону Куинси Адамсу, «возьмет землю в любой точке мира, даже если это будет всего лишь скала или песчаный бар».[1413] На ужине во время конференции в Касабланке, пока Черчилль сердито попыхивал сигарой, Рузвельт обсудил с султаном Марокко возможность независимости. С другой стороны, он разделял предположения своего поколения о том, что большинство колониальных народов не готовы к независимости и нуждаются в руководстве со стороны «передовых» стран. Критики справедливо отмечали, что его зачастую смелая риторика не подкреплялась решительными действиями. Он отказывался требовать от колониальных стран прямых обещаний независимости. С другой стороны, как подчеркивает Кимбалл, он был абсолютно вильсонианским и правильным в своей оценке того, что колониализм морально предосудителен и обречен. Будучи прагматиком, он отказался ставить под угрозу союз, начав лобовую атаку на колониализм. В то же время он держал этот вопрос на переднем плане, часто поднимая его, используя различные средства, чтобы подтолкнуть колониальные державы в правильном направлении, очевидно, надеясь, что то, что он назвал оскалом «безжалостной публичности» (обратив слова самого Черчилля против него), будет способствовать международной поддержке независимости.[1414]

В первые годы войны Индия была самым заметным и эмоциональным вопросом деколонизации, и в ней четко прослеживается подход Рузвельта. Под руководством святого Махатмы Ганди индийские националисты подталкивали британцев к самоуправлению, и они воспользовались чрезвычайной ситуацией во время войны, чтобы добиться обещания независимости. Многие британские лидеры, включая заклятого империалиста Черчилля, не были готовы отказаться от жемчужины империи, о которой когда-то говорили, что солнце никогда не заходило. В свою очередь, они использовали военные обстоятельства и угрозу межобщинной войны между индусами и мусульманами в качестве оправдания задержки, предлагая не более чем туманные обещания «статуса доминиона» после окончания войны.[1415]

Индия быстро стала главным раздражителем в англо-американском партнерстве. Ещё до Перл-Харбора Соединенные Штаты оказали символическую поддержку призывам Индии к независимости, установив прямые дипломатические отношения с колониальным режимом. Они настаивали на том, чтобы помощь по ленд-лизу направлялась напрямую индийскому правительству, а не через британцев. Во время их первой встречи в январе 1942 года Рузвельт подтолкнул Черчилля к тому, чтобы тот пообещал поддержку возможной независимости Индии. По его собственному признанию, премьер-министр взорвался, и президент больше никогда не поднимал этот вопрос с ним напрямую. Но Рузвельт продолжал пичкать Черчилля иглами через третьих лиц — от Хопкинса до китайского лидера Чан Кайши. Он настаивал на том, чтобы правительство Индии подписало Декларацию Организации Объединенных Наций. В ходе мирового турне, предпринятого по указанию президента, Уэнделл Уилки на разных остановках обличал империализм. В Китае он требовал от колониальных держав установить сроки обретения независимости. Снова и снова президент предлагал посредничество США между Великобританией и националистами Ганди.

Подобные усилия глубоко возмутили британцев. Инициатива Хопкинса вызвала «череду ругательств, продолжавшихся два часа ночи»; непрошеное вторжение Уиллки привело к знаменитому заявлению Черчилля о ликвидации Британской империи.[1416] В Индии противостояние ужесточилось, и когда националисты потребовали от Британии уйти, власти ответили на это тюремным заключением Ганди и других лидеров. Британцы подозревали Соединенные Штаты в том, что они вмешиваются в их имперские интересы; индийцы считали их соучастниками британского империализма. Критики в стране и за рубежом нападали на администрацию Рузвельта за то, что она ничего не предпринимает. Один из высокопоставленных чиновников Госдепартамента предупредил, что если Соединенные Штаты покажутся «более заинтересованными в создании звучных фраз, чем в реализации принципов, провозглашенных в этих фразах, мы можем ожидать урожая ненависти и презрения, подобного которому наш империалистически настроенный союзник никогда не знал».[1417]

В ответ на это Рузвельт в 1943 году направил в Индию в качестве своего личного представителя карьерного дипломата Уильяма Филлипса — это было его самое дальнее и последнее вмешательство в неразрешимую проблему. Англофил, свысока смотревший на «меньшие» народы, Филлипс представлял собой типичную группу профессиональных дипломатов высшего класса, которыми был укомплектован Государственный департамент. Рассматривая его как «лучший тип американского джентльмена», некоторые британские чиновники ожидали от него сочувствия к их позиции. Однако, оказавшись в Индии, он много путешествовал и общался как с индийцами, так и с британцами. Он обнаружил, что британцы упрямо бескомпромиссны, а индийцы разделены по многим вопросам, но едины в своём требовании независимости. Видя воочию растущую силу индийского национализма, он заставил британцев пойти на уступки. Они отвергли его вмешательство и даже запретили ему встречаться с Ганди, который в то время проводил широко разрекламированную голодовку. В конце концов Филлипс в разочаровании покинул Индию, и его в целом неудачная миссия характеризует подход Рузвельта к этому сложному вопросу. Президент отказался бросить прямой вызов Черчиллю и тем самым поставить под угрозу альянс. С другой стороны, он использовал Филлипса для поддержания колониального вопроса и давления на британцев. Присутствие Филлипса в Индии и его растущая поддержка дела помогли вернуть доверие индийцев и позволили Соединенным Штатам сохранить номинальную приверженность идеалу самоопределения.[1418]