Чтение онлайн

IV

Через год после Тегеранской конференции союзники решили судьбу стран оси. К началу 1944 года Красная армия освободила всю советскую территорию, а летом развернула масштабное наступление по всей Восточной и Центральной Европе, приуроченное к вторжению западных союзников во Францию. После успешной высадки в день «Д» в Нормандии 6 июня США и Великобритания начали освобождение Франции и наступление на Германию. Поражение Гитлера было гарантировано, вопрос заключался лишь в том, сколько времени это займет и какие затраты потребуются. Союзные войска также добились значительного прогресса в борьбе с Японией. Переломив ход сражений на Мидуэе летом 1942 года и на Гуадалканале в конце года, американские войска начали тяжелое и кровопролитное продвижение через острова южной и центральной частей Тихого океана к Японии. После воздушного и морского сражения в Филиппинском море и кульминационной битвы в заливе Лейте в октябре 1944 года, крупнейшего и последнего военно-морского сражения войны, Соединенные Штаты были готовы освободить Филиппины. Тем временем новые бомбардировщики B–29 Superfortress с огромным радиусом действия и огромной полезной нагрузкой развернули разрушительную воздушную кампанию против японских островов.

Двойной поход через Тихий океан, январь 1944 г. — апрель 1945 г.

Когда поражение стран оси стало практически несомненным, на первый план неизбежно вышли отложенные послевоенные вопросы. В экономической сфере американцы начали планировать заранее и использовали своё экономическое влияние, чтобы навязать свою волю. Преследуемые горькими воспоминаниями о Великой депрессии и опасаясь её повторения в послевоенный период, они взялись за исправление проблем, которые, как они горячо верили, стали причиной той катастрофы и последовавшей за ней войны. Как бы они ни спорили между собой, большинство американских чиновников — даже Халл и Уэллс — сходились во мнении, что устранение торговых барьеров является ключом к послевоенному миру и процветанию. Огромная производительность Америки в военное время подчеркивала потребность в иностранных рынках после окончания военных действий. «Торговля — это жизненная сила свободного общества», — провозгласил Рузвельт в 1944 году, и «артерии», по которым текла эта «кровь», не должны быть «снова закупорены… искусственными барьерами, созданными в результате бессмысленного экономического соперничества».[1435] Не раскрывая, какого рода «плата» может ожидаться, администрация включила в генеральные соглашения о ленд-лизе, заключенные со всеми получателями, положения об устранении торговых барьеров. Главной мишенью была британская система имперских преференций, и переговоры с Лондоном были особенно трудными и в конечном итоге безрезультатными. Летом 1944 года в Бреттон-Вудсе, штат Нью-Гэмпшир, сорок четыре страны договорились о создании разработанного американцами Международного банка реконструкции и развития (так называемого Всемирного банка) с объемом финансирования 7,6 миллиарда долларов, чтобы помочь обеспечить капитал для восстановления разрушенного войной мира. Чтобы избежать валютных манипуляций, которые нарушали торговлю и провоцировали неприятные политические споры в начале 1930-х годов, они также создали Международный валютный фонд для стабилизации валют в качестве основы для послевоенного расширения торговли. Соединенные Штаты внесли большую часть средств в эти важные послевоенные институты и тем самым контролировали их деятельность.[1436]

В то время как Рузвельт держал свои карты при себе по политическим вопросам, нация участвовала в полном и зачастую эмоциональном обсуждении своей послевоенной роли. Вильсонианцы использовали ужасы второй мировой войны, чтобы заявить о подтверждении идей своего героя, и добивались безоговорочной поддержки США реинкарнированной и возрожденной Лиги Наций. В 1944 году Голливуд снял хитовый фильм под названием «Вильсон», в котором его герой и его мечты были представлены как трагические жертвы личных и партийных разборок. В ответ на призыв Люса к «американскому веку» 1941 года вице-президент Уоллес провозгласил «век простого человека» и выступил за «народную революцию» — глобальный «Новый курс», чтобы обеспечить всем народам «привилегию пить кварту молока каждый день». Самнер Уэллс и гуру контрактного бриджа Эли Калбертсон выступали за создание международной полиции; другие предлагали создать всемирную федерацию. В захватывающем отчете Венделла Уилки о его глобальном турне «Один мир» подчеркивалось, что сокращение расстояний сблизило народы и сделало мир неделимым. Эта книга имела самые высокие продажи среди всех книг, изданных в Соединенных Штатах до этого времени. Встревоженный безудержным идеализмом Уоллеса и Уилки, политический географ Йельского университета Николас Спайкмен призвал к реальному политическому подходу к послевоенному миру. Журналист и бывший вильсонианец Уолтер Липпманн в книге 1943 года «Внешняя политика США: Щит республики», написанная в 1943 году, повторяла призыв Спайкмена к внешней политике, основанной на балансе сил. Книга мгновенно стала бестселлером, её выдержки были опубликованы в журнале «Ридерз Дайджест» и, что особенно примечательно, появились в карикатурном варианте в «Дамском домашнем журнале». Опросы, проведенные в 1942–43 годах, показали, что участие США в международной организации пользуется широкой поддержкой населения. Конгресс опередил Белый дом в конце 1943 года, приняв отдельные резолюции на этот счет.[1437]

Вновь наделенный полномочиями военный истеблишмент подошел к послевоенному планированию с особой остротой. По их мнению, катастрофа в Перл-Харборе произошла потому, что гражданское руководство, отвергнув их советы, проводило провокационную политику в отношении Японии, не подкрепленную силой. Они настаивали, что новая война неизбежна, и технологический прогресс не оставит времени на подготовку в последнюю минуту. Нация должна быть способна сдержать агрессию или одолеть её в самом начале. Обсуждалась даже возможность упреждающей войны. Военные лидеры с глубоким скептицизмом относились к международным организациям. В «мире, в котором люди играют на выживание, — утверждал адмирал Кинг, — мы должны позаботиться о себе сами».[1438] Они настаивали на участии в послевоенном планировании и требовали, чтобы страна сохранила достаточную военную мощь для противостояния любым угрозам. Воздушная мощь была особенно важна, и Соединенные Штаты должны были иметь базы, чтобы сделать её работоспособной. Они начали хотя бы смутно видеть основные геополитические последствия войны — упадок Великобритании и подъем Советского Союза. Они ещё не рассматривали СССР как потенциального врага. Более того, их планы на большую часть 1944 года предусматривали сохранение Великого союза. Британия и Россия будут осуществлять полицейские функции в послевоенной Европе. Соединенные Штаты будут отвечать за Западное полушарие и Тихий океан и должны обладать военно-морской и военно-воздушной мощью и зарубежными базами для выполнения этой роли.[1439]

Пока США занимались планированием, послевоенный мир начал обретать форму. Проходя через оккупированные врагом регионы, армии союзников формировали политическое урегулирование на освобожденных ими территориях. Например, в Италии, не посоветовавшись с Советами и к ужасу американских либералов, США и Великобритания заключили сделку с фашистским маршалом Бадольо о создании временного правительства. Когда в 1944 году Красная армия прошла через Восточную и Центральную Европу, Сталин диктовал свои условия в Румынии, Болгарии и Венгрии. Он не стал изначально навязывать коммунистические правительства, но позаботился о том, чтобы те, кто пришёл к власти, выполняли его пожелания.

Политическая судьба Польши стала главной причиной распада Большого альянса и начала холодной войны. Нацистское вторжение в Польшу в 1939 году втянуло в войну Францию и Британию, и для Черчилля, а в некоторой степени и для Рузвельта, Польша приобрела особое моральное и символическое значение. Рузвельт также неоднократно напоминал Сталину о большом блоке американских избирателей польского происхождения в США, численность которого он значительно преувеличивал, вероятно, чтобы вырвать косметические уступки, чтобы неизбежный исход в Польше выглядел лучше. С другой стороны, для русских Польша исторически была путем для вторжения Германии, и Сталин настаивал на том, чтобы любое послевоенное правительство было «дружественным». Яростно антисоветское польское правительство в изгнании в Лондоне неустанно лоббировало поддержку Великобритании и Америки. Сталин сформировал клику польских коммунистов, которые сопровождали Красную армию в её продвижении на запад. Он бессердечно воспользовался Варшавским восстанием в августе 1944 года, чтобы укрепить свои позиции. Когда советские войска приближались к столице, польское подполье, стремясь самостоятельно освободить город, восстало против нацистских оккупационных войск. Заявив, что его измотанные армии продвинулись дальше линий снабжения, Сталин удерживал их на окраинах Варшавы, пока нацисты жестоко расправлялись с повстанцами. К шоку своих союзников, советский диктатор отказал англо-американцам в просьбе доставить по воздуху грузы тем, кого он считал «преступниками» и «авантюристами».[1440]

К концу 1944 года «смелый новый мир», на который надеялись американцы, оказался под угрозой. К ужасу тех немногих американских чиновников, которые были в курсе событий, на октябрьской встрече в Москве под кодовым названием «Толстой» Сталин и Черчилль встретились перед теплым камином в Кремле и после обмена польскими шутками набросали на бумаге разделение интересов в Восточной и Центральной Европе: Советский Союз главенствует в Болгарии и Румынии, Британия — в Греции, влияние в Югославии и Венгрии должно быть разделено. «Давайте сожжем бумагу», — сказал Черчилль о том, что позже назвал «непослушным документом», чтобы «не показалось, что мы распорядились этими вопросами, столь судьбоносными для миллионов людей, таким легкомысленным образом». «Нет, оставьте его себе», — ответил Сталин.[1441] В начале декабря 1944 года британские солдаты силой подавили левое восстание в Греции в качестве первого шага к восстановлению монархии. Несмотря на жалобные призывы Рузвельта повременить, 31 декабря Сталин признал правительство, возглавляемое коммунистами, которое он установил в Польше.

Эти события вызвали большую тревогу в Соединенных Штатах. И либералы, и консерваторы осуждали действия Великобритании в Греции, предупреждая, что эта война идет в том же направлении, что и предыдущая. Американцы польского происхождения и католическая церковь выразили серьёзную озабоченность по поводу Польши. Американские чиновники, осведомленные о «сделке» Черчилля и Сталина, предупреждали, что создание сфер влияния подорвет основные военные цели США. Дипломаты, в том числе посол в Москве У. Аверелл Гарриман и его помощник Джордж Ф. Кеннан, были ошеломлены тем, как Сталин справился с Варшавским восстанием, и стали рассматривать Советский Союз как главную угрозу миру, призывая президента противостоять Сталину и даже угрожая прекратить военную помощь, если он не подчинится желаниям США. Некоторые военные планировщики, такие как министр военно-морского флота Джеймс Форрестал, указывали на СССР как на нового врага, на котором должна быть сосредоточена послевоенная внешняя политика и политика национальной безопасности США.[1442] Союзники также занимали противоречивые позиции в отношении Германии. Размышляя в традиционных терминах баланса сил, Черчилль рассматривал восстановление де-нацистской Германии как необходимый противовес растущей советской мощи в Европе. Сталин настаивал на карательном мире, включавшем расчленение и крупные репарации, чтобы компенсировать разрушения, нанесенные советской территории во время войны. Рузвельт утверждал, что он столь же «кровожаден». Стереотипно воспринимая немцев как воинственных, он настаивал на том, что их необходимо де-нацифицировать и де-пруссифицировать. Однажды, выражаясь метафорически, он заметил, что необходимо «кастрировать» их, чтобы они не воспроизводили себе подобных.[1443] Осенью 1944 года он одобрил драконовский план Моргентау, разработанный его министром финансов, который призывал отдать часть немецкой территории соседям, а остальную свести к двум разделенным сельскохозяйственным государствам. Многие высокопоставленные советники Рузвельта выражали ужас перед планом, который потребовал бы долгосрочной оккупации США и имел бы огромные экономические последствия для послевоенной Европы. Утечка информации в прессу во время кампании по переизбранию Рузвельта вызвала фурор.

Несмотря на то, что Рузвельт все больше беспокоился о направлении развития альянса, он придерживался подхода, которого придерживался в начале войны. Он отказался от плана Моргентау. Он продолжал настаивать на том, чтобы обсуждение послевоенных вопросов было отложено до следующей встречи «Большой тройки». Он не хотел, чтобы конфликт вокруг Восточной Европы и Греции поставил под угрозу послевоенное сотрудничество великих держав. Проинформированный о сделке Черчилля и Сталина о сферах влияния, он дал понять своим союзникам, что в мире нет вопроса, в котором Соединенные Штаты не были бы заинтересованы. Он с болью осознавал, что западные союзники нуждаются в советской помощи, чтобы закончить войну против Германии и победить Японию с минимальными затратами. Он также понимал, что присутствие Красной армии дает Советам доминирующее положение в Восточной Европе и он мало что может с этим поделать.[1444] Он продолжал бороться с дилеммой, как завоевать доверие Сталина, не показав американцам, что он отказался от самоопределения. В отношении Восточной Европы, отмечает Кимбалл, он «уклонялся, избегал и игнорировал конкретику», надеясь «изолировать более важную цель — долгосрочное сотрудничество».[1445] Он продолжал надеяться, что, убедив Сталина в том, что Соединенные Штаты не представляют угрозы, он сможет заставить его сохранить открытую сферу влияния, которая защитит жизненно важные советские интересы, но при этом обеспечит свободный поток информации и торговли и хотя бы подобие базовой свободы для вовлеченных народов. Он подстраховался, отказавшись делиться с советским лидером информацией о работе над атомной бомбой и сдерживая обязательства по оказанию послевоенной экономической помощи.[1446]

В последний раз Рузвельт обсуждал эти вопросы с Черчиллем и Сталиным в Ялте в Крыму в начале февраля 1945 года. Само название «Ялта» послужило метафорой для обозначения приливов и отливов напряженности в отношениях с Советским Союзом. Для некоторых американских участников конференция казалась, по словам Хопкинса, «первой великой победой мира», встречей, на которой союзники с различными интересами достигли разумных соглашений, чтобы закончить войну и создать основу для прочного мира.[1447] Менее десяти лет спустя, в напряженной атмосфере начала холодной войны, Ялта стала синонимом предательства: яростные критики Рузвельта утверждали, что умирающий президент, одураченный прокоммунистическими советниками, уступил советскому контролю над Польшей и Восточной Европой и продал Чан Кайши. Это было «великое предательство», «умиротворение, превосходящее Мюнхен». Из-за того, что «больной человек поехал в Ялту» и «отдал большую часть мира», — негодовал сенатор Уильям Лангер, — «нашей любимой стране грозит разорение и уничтожение».[1448]

Ялтинскую конференцию невозможно понять без осознания исторического контекста, в котором она проходила. К тому времени, когда «большая тройка» встретилась в бывшей царской резиденции в черноморском курортном городе, Красная армия «освободила» большую часть Восточной и Центральной Европы и была готова двинуться на Берлин. Между тем, последнее контрнаступление Германии в декабре 1944 года, приведшее к битве за Дугу, замедлило продвижение США. Конец европейской войны был близок, но впереди предстояли тяжелые бои. Не будучи уверенными в том, что атомная бомба будет доступна вовремя и что она действительно сработает, американские военные лидеры согласились с Рузвельтом, что вступление СССР в войну против Японии было необходимо для обеспечения победы приемлемой ценой. Хотя союзники существенно расходились во мнениях по важнейшим послевоенным вопросам, Рузвельт все ещё надеялся на сотрудничество великих держав. Поездка для и без того больного человека была изнурительной. Классические фотографии изможденного президента, облаченного в свободный чёрный плащ, наглядно демонстрируют болезнь, от которой он вскоре умрет. Но нет никаких доказательств того, что его умственные способности были хоть как-то нарушены. На конференции было много драматических моментов. Было много церемоний, включая роскошные банкеты с бесконечными тостами. Находясь на пороге победы в Европе, «большая тройка» приветствовала друг друга щедрыми словами похвалы. Временами напряженность была ощутимой. Когда Черчилль настаивал на том, что Польша для Британии — вопрос чести, Сталин отвечал, что для СССР это вопрос безопасности. Когда Рузвельт предложил, что выборы в Польше должны быть такими же «чистыми», как жена Цезаря, советский диктатор ответил, что «на самом деле у неё были свои грехи».[1449]