Чтение онлайн

События в третьем мире нельзя рассматривать исключительно через призму холодной войны.[1625] Конечно, американские политики в целом смотрели на проблемы именно так, что искажало их понимание происходящего. Они также воспринимали, пусть и смутно, не менее или даже более тревожную возможность того, что небелые массы с Советским Союзом или без него могут объединиться против промышленно развитых стран. Конфликт между Востоком и Западом может быть дополнен, а возможно, и вытеснен конфликтом между Севером и Югом. Некоторые американские чиновники опасались, что панарабистские и исламские движения могут спровоцировать столкновение цивилизаций. Раса играла все более важную роль в мировой политике. В апреле 1955 года в Бандунге (Индонезия) делегаты из двадцати девяти стран собрались на первую всемирную встречу цветных народов, что вызвало у американских дипломатов опасения по поводу «прилива национализма» среди африканцев и азиатов, даже новой «желтой опасности».[1626]

К середине 1950-х годов холодная война до неузнаваемости изменила аппарат национальной безопасности и глобальное присутствие Америки. В 1953 году оборонный бюджет превысил 85 миллиардов долларов, составлял 12 процентов валового национального продукта и потреблял 60 процентов федеральных расходов. Призыв в армию стал неотъемлемой чертой послевоенной жизни; в стране насчитывалось около 3,5 миллиона мужчин и женщин, состоящих на военной службе. Государственный департамент с пятью тысячами довоенных сотрудников расширился до более чем двадцати тысяч. Через глобальную сеть альянсов Соединенные Штаты были обязаны защищать сорок две страны — уровень обязательств, по словам Пола Кеннеди, который заставил бы заклятых империалистов Людовика XIV и лорда Пальмерстона «немного понервничать».[1627] Более миллиона американских военнослужащих разместились на более чем восьмистах базах в ста странах. Шестой флот патрулировал Средиземное море, Седьмой флот — Тихий океан. Бюджет внешней помощи в среднем составлял 5 миллиардов долларов в год в период с 1948 по 1953 год. Генри Стимсон в 1920-х годах говорил, что джентльмены не читают почту друг друга. В разведывательных службах джентльмены и леди теперь регулярно читали почту друг друга и прослушивали телефонные разговоры и радиопередачи. ЦРУ нелегально вскрывало почту граждан США, переписывавшихся с людьми в СССР. Чтобы победить в глобальном соревновании за умы и сердца, американцы, размещенные за рубежом, помогали выращивать урожай, строить школы, обучать военных и манипулировать результатами выборов. Жены военнослужащих становились неофициальными послами, иногда исправляя ущерб, нанесенный общественным отношениям буйными солдатами, и стремясь привить местным женщинам американский образ жизни. Иностранные правительства нанимали американские фирмы по связям с общественностью, чтобы поднять свой имидж и добиться максимальной экономической и военной помощи.[1628]

В рамках борьбы за влияние во времена холодной войны посольства, построенные в других странах, становились политическими заявлениями. Правительство нанимало лучших архитекторов, таких как Эдвард Дарелл Стоун и Вальтер Гропиус, для создания проектов, отражающих ценности страны и способных поднять её престиж. Холодная война и современная архитектура объединили свои усилия, что порой приводило к ошеломляющим результатам. Дизайнеры стремились завоевать расположение принимающих стран, избегая показной вычурности и по возможности согласуясь с местной архитектурой. В их зданиях использовались стеклянные навесные стены, подчеркивающие открытость и прозрачность, что резко контрастировало с унылыми советскими стилями — стеклянный занавес на фоне железного занавеса. Они стремились передать дух свободы и приключений, уверенности в себе и процветания нации. Посольство Стоуна в Нью-Дели получило всемирное признание. По иронии судьбы, сооружения, построенные как символ Соединенных Штатов 1950-х годов, стали легкой добычей для антиамериканских нападений в следующем десятилетии.[1629]

Холодная война определяла внутреннюю жизнь Америки в 1950-х годах. Огромный скачок в росте населения — послевоенный бэби-бум — наряду с сохраняющимся высоким спросом на американскую продукцию за рубежом, способствовал периоду устойчивого экономического процветания. То, что экономист Джон Кеннет Гэлбрейт назвал «обществом изобилия», породило определенную самоуспокоенность и отход от реформаторского духа Нового курса. Изобилие привело к расцвету американской культуры потребления.[1630] Коммунистическая угроза породила настроение почти истерического страха, параноидальной подозрительности и удушающего конформизма. Высшие правительственные чиновники, включая генерального прокурора США, громогласно предупреждали, что коммунисты повсюду — «на заводах, в офисах, мясных лавках, на углах улиц, в частных предприятиях… они заняты работой, „подрывая“ ваше правительство, замышляя уничтожить ваши свободы и лихорадочно пытаясь, чем только можно, помочь Советскому Союзу». Кинорежиссеры, телевизионные продюсеры, редакторы газет и романисты извергали продукты, наводящие страх, с такими наводящими названиями, как «Красная угроза», «Я был коммунистом для ФБР» и «Я женился на коммунистке». Федеральное правительство и правительства штатов преследовали, расследовали и депортировали настоящих и подозреваемых коммунистов и даже поощряли граждан шпионить друг за другом.[1631] Опасность, которую представлял собой безбожный коммунизм, подстегнула религиозное возрождение. Число прихожан резко возросло, религиозные мотивы проникли в массовую культуру. Президент Дуайт Д. Эйзенхауэр поощрял это явление внешними проявлениями веры, добавлением надписи «In God We Trust» на монеты и включением религиозных тем в свои речи. Для Эйзенхауэра, его госсекретаря Джона Фостера Даллеса и других американских лидеров холодная война была эквивалентом священной войны. Даже в заявлениях администрации о национальной безопасности утверждалось, что религиозные принципы должны вдохновлять и направлять внутреннюю и внешнюю политику США.[1632]

К развязыванию холодной войны подключились различные слои общества. Университеты получали правительственные контракты на проведение исследований, связанных с обороной, и отправляли технические и сельскохозяйственные миссии в страны третьего мира, чтобы завоевать друзей для Соединенных Штатов. «Наши колледжи и университеты должны рассматриваться как бастионы нашей обороны, — воскликнул в 1961 году президент Мичиганского государственного университета Джон Ханна, — такие же необходимые для сохранения нашей страны и нашего образа жизни, как сверхзвуковые бомбардировщики, атомные подводные лодки и межконтинентальные баллистические ракеты».[1633] Частные благотворительные организации, такие как CARE и Catholic Relief Services, охотно жертвовали своей независимостью, принимая государственные средства и определенную степень государственного контроля, чтобы расширять свою деятельность в приоритетных областях.[1634] Расовые отношения — самый спорный вопрос американской жизни 1950-х годов — оказались неразрывно связаны с холодной войной. Устойчивость яростного расизма в Соединенных Штатах и его наиболее вопиющее проявление в жесткой, узаконенной сегрегации на Юге ставили под сомнение претензии США на лидерство в «свободном» мире и становились предметом коммунистической пропаганды. Дипломаты из небелых стран сталкивались с унизительным опытом в Соединенных Штатах, даже в Вашингтоне, который оставался очень южным городом, а для цветных дипломатов — тяжелым местом работы. Посол в ООН Генри Кэбот Лодж-младший назвал расовую дискриминацию «нашей ахиллесовой пятой перед всем миром».[1635] Даже европоцентрист Дин Ачесон признал, что Соединенные Штаты должны решить проблему расовой несправедливости, чтобы лишить коммунистов «самого эффективного вида боеприпасов для их пропагандистской войны» и устранить «источник постоянного смущения для этого правительства в повседневном ведении его внешних отношений».[1636]

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр во многом олицетворял собой стиль жизни 1950-х годов. Будучи выходцем из сельской Америки XIX века, он олицетворял ценности, за которые нация цеплялась в условиях внешней угрозы. Консервативный в своей политике, он также был умеренным в своём подходе к жизни и любезным в поведении. Он привнес в президентство опыт всей своей жизни в вопросах национальной безопасности, которые сейчас имели первостепенное значение. Его руководство союзными войсками во время Второй мировой войны «интернационализировало» его, выделив из изоляционистского крыла Республиканской партии. Хотя его часто называли интеллектуально легковесным и политическим бездарем, за его внешне спокойным нравом и неуклюжей риторикой скрывались ясный ум, твёрдое понимание проблем, инстинктивные политические навыки и яростный нрав. Его непринужденное отношение к применению ядерного оружия уравновешивалось врожденной осторожностью. Его принципиальная честность завоевала доверие как американцев, так и союзников. Джон Фостер Даллес стал главным дипломатом страны почти по наследству. Внук и однофамилец государственного секретаря конца XIX века Джона У. Фостера и племянник главного дипломата Вильсона Роберта Лансинга, он выполнил своё первое дипломатическое поручение в возрасте тридцати лет, когда подготовил печально известное соглашение о репарациях на Парижской мирной конференции. Став партнером влиятельной нью-йоркской юридической фирмы Sullivan and Cromwell, он вошёл в мир корпоративного богатства и международных финансов. Как и Вудро Вильсон, сын пресвитерианского священника, Даллес применял свою глубокую религиозность для анализа бурной международной политики 1930-х и 40-х годов. Огромный медведь, суровый и неулыбчивый, он мог показаться грубым, даже невоспитанным — «единственный бык, который носит с собой свой собственный китайский шкаф», — однажды проворчал Уинстон Черчилль (и действительно, Даллес был коллекционером редкого фарфора).[1637] Неутомимый работник, на посту государственного секретаря он установил рекорд, проехав более полумиллиона миль. Когда-то его считали доминирующей силой в выработке политики в годы правления Эйзенхауэра, но на самом деле между ним и президентом сложилось необычайно тесное партнерство, основанное на взаимном уважении, в котором последний явно занимал главенствующее положение. Яростная антикоммунистическая риторика Даллеса и его склонность к «балансированию на грани» заклеймили его как идеолога и крестоносца. Он часто служил громоотводом для своего босса. В то же время он был холодным прагматиком с утонченным взглядом на мир и достаточными тактическими навыками.[1638]

Новая администрация перестроила механизмы выработки политики. Уверенный в собственных суждениях по вопросам обороны, Эйзенхауэр держал своих военных советников на расстоянии вытянутой руки. Опираясь на богатый опыт управленческой работы в армии, он считал, что тщательная работа с персоналом необходима для выработки разумной политики. Он учредил должность специального помощника по вопросам национальной безопасности — шаг с огромными долгосрочными последствиями. Он расширил круг участников заседаний СНБ и создал отдельные советы по планированию и операциям для облегчения принятия решений и контроля за реализацией политики. НСБ в полном составе собирался еженедельно, а во время кризиса — чаще. Кроме того, президент регулярно, иногда ежедневно, проводил неформальные встречи за выпивкой с Даллесом, которого часто сопровождали его брат, директор ЦРУ Аллен У. Даллес, и кухонный кабинет советников Белого дома.[1639]

Особенно в первые два года правления Эйзенхауэра Конгресс создавал серьёзные проблемы, причём, по иронии судьбы, больше всего головной боли президенту доставляли республиканцы. Сенатор от штата Висконсин Джозеф Р. Маккарти, ныне председатель Комитета по правительственным операциям, сеял хаос посредством расследований предполагаемого влияния коммунистов на правительство. Сам успех Маккарти привел его к провалу. Телевизионные слушания о его расследованиях в армии продемонстрировали нации нелепость некоторых обвинений и порочность его методов. В конце концов Эйзенхауэр вмешался и помог остановить Маккарти. В декабре 1954 года Сенат проголосовал за его осуждение, и его стремительная карьера закончилась с позором. Администрация также противостояла поправке к конституции, предложенной и настойчиво продвигаемой сенатором-изоляционистом Джоном Брикером из Огайо с целью предотвратить предполагаемую угрозу суверенитету США со стороны ООН, которая резко ограничила бы исполнительную власть во внешней политике. Эйзенхауэр занял твёрдую позицию против так называемой поправки Брикера и при решающей помощи сенатора-демократа от Техаса Линдона Бейнса Джонсона добился её поражения. Демократы вернули себе контроль над Конгрессом в 1954 году. Не желая напрямую противостоять президенту по основным вопросам внешней политики, различные группы законодателей использовали власть кошелька, чтобы сократить расходы на иностранную помощь и добиваться увеличения оборонного бюджета.[1640]

Ещё до того, как администрация успела сформулировать стратегию национальной безопасности, смерть Сталина подняла новые проблемные вопросы. В последние годы жизни диктатор был тираничен как никогда, он страдал крайней паранойей и управлял страной с помощью жестокого террора. Его преемники, Лаврентий Берия и Георгий Маленков, были продуктами сталинской системы и верными приспешниками. Каждый из них сыграл ключевую роль в создании советской военной мощи. Берия руководил ядерной программой. Берия почти не уступал Сталину в жестокости по отношению к подчинённым — «наш Гиммлер», называл его диктатор.[1641] Проницательный и способный администратор, Маленков был более прагматичным из этих двух людей. Оба были скорее технократами, чем идеологами. Не чувствуя себя уверенно дома, они видели, что окружены американскими базами и им угрожает опасность. Советская разведка даже предупреждала, что Соединенные Штаты могут попытаться воспользоваться преемственностью, начав войну. Вопреки противодействию со стороны старого руководства, такого как В. М. Молотов, Берия и Маленков попытались перейти к менее конфронтационному режиму. На похоронах Сталина Маленков утверждал, что не существует «спорных» вопросов, которые нельзя было бы решить «мирными средствами». Опасаясь эскалации Корейской войны, новые советские лидеры вели переговоры с Китаем о её прекращении. Они стремились восстановить отношения с Израилем, Югославией и Грецией. Они предупреждали, что появление нового и более грозного ядерного оружия делает войну немыслимой, и говорили о «мирном сосуществовании». Приветствуя «новый ветер, дующий на измученный мир», британский премьер-министр Черчилль призвал Эйзенхауэра проверить намерения СССР, встретившись с новыми лидерами.[1642]

Администрация прохладно отреагировала на советские замашки. В 1952 году республиканцы обвинили демократов в слабости, пообещав более решительно бороться с коммунизмом и даже освободить «народы, находящиеся в плену», и это стало примером, который будет повторяться снова и снова на президентских выборах времен холодной войны. В свете собственной воинственной риторики новая администрация не могла так скоро после вступления в должность приступить к переговорам. В любом случае, американские чиновники не видели реальной возможности ослабить напряженность или заключить существенные соглашения. Начиная с Эйзенхауэра и вплоть до него, они рассматривали советское мирное наступление, по словам исследователя из Госдепартамента, как «коварную уловку пока неясного масштаба», призванную подорвать моральный дух Запада, обнажить раскол в альянсе и сдержать перевооружение Запада.[1643] В ответ 16 апреля Эйзенхауэр выступил с большой речью, предупреждая об опасностях войны и клянясь в своей личной приверженности миру. Указывая на многочисленные горячие точки, он настаивал на том, что советские слова должны подкрепляться делами. Главным образом он призвал американцев и союзников сплотиться за лидерством США для победы в холодной войне.[1644] Была ли упущена возможность для мира, как позже утверждал дипломат Чарльз Болен, никогда не будет известно наверняка. Разногласия в советском руководстве сделали бы достижение крупных соглашений в лучшем случае затруднительным. Факт остается фактом: Соединенные Штаты так и не попытались это сделать.

В течение следующих шести месяцев Эйзенхауэр и его советники разрабатывали грандиозную стратегию ведения холодной войны. Несмотря на их нападки на демократов в 1952 году и обещания «смелой политики», начатые ими изменения были скорее средством, чем целью. Находясь у власти, администрация успокаивала правое крыло республиканцев яростной антикоммунистической риторикой. Даллес благосклонно руководил чисткой Госдепартамента от подозреваемых левых, в результате которой были разрушены жизни многих преданных делу государственных служащих и уничтожена значительная часть экспертных знаний по Восточной Азии. Однако по большей части риторика администрации не сопровождалась столь же смелыми изменениями в политике. Будучи консерватором в финансовом отношении, Эйзенхауэр был потрясен огромными расходами, которые требовал СНБ–68. Будучи уверенным, что холодная война продлится ещё много лет, он опасался, что чрезмерные расходы на оборону могут разрушить нацию изнутри. Он не испытывал энтузиазма по поводу дальнейшего военного вмешательства в периферийные районы по примеру Кореи. После длительного и кропотливого анализа вариантов несколькими целевыми группами администрация остановилась на стратегии «Новый взгляд». Несмотря на то, что Даллес назвал европейских лидеров «разбитыми „стариками“», она поддерживала приверженность демократов коллективной безопасности.[1645] Она сохранила принципы сдерживания, изменив при этом используемые методы. Для сдерживания агрессии будут сохранены превосходящие военные силы. Для того, чтобы обеспечить значительное сокращение бюджета без ослабления оборонного потенциала страны, «Новый взгляд» опирался на ядерное оружие — «больше пользы», как его называли. Даллес публично изложил концепцию «массированного возмездия», согласно которой Соединенные Штаты будут отвечать на агрессию в определенное время, в определенном месте и с использованием оружия по собственному выбору, оставляя открытой возможность применения ядерного оружия против самого Советского Союза. Обычные вооруженные силы будут резко сокращены. Были бы созданы новые альянсы для сдерживания коммунистической экспансии и обеспечения живой силы для региональных или глобальных конфликтов.[1646] Эйзенхауэр считал, что стрелковая война маловероятна и что для достижения своих целей противник будет полагаться в основном на подрывную деятельность. Так, в документе NSC–162/2 от октября 1953 года большое внимание уделялось пропаганде и психологической войне, призывая использовать «возможные» политические и экономические методы давления, пропаганду и тайные операции для «создания и использования проблем СССР, ухудшения отношений СССР с коммунистическим Китаем, усложнения контроля в сателлитах и замедления роста военного и экономического потенциала советского блока». Все оружие будет считаться доступным для применения. Если нация хочет выжить, заключила комиссия под руководством героя Второй мировой войны генерала Джеймса Дулиттла в 1954 году, она должна пересмотреть свои давние представления о честной игре. «Мы должны научиться подрывать, саботировать и уничтожать наших врагов более умными, более изощренными и более эффективными средствами, чем те, что используются против нас».[1647] Придерживаясь установленных внешнеполитических целей, «Новый взгляд» Эйзенхауэра существенно изменил средства их достижения.