Чтение онлайн

Никсон выдвинул разрядку на первое место в своей внешнеполитической повестке дня. К моменту своего вступления в должность ярый «холодный воин» рассматривал Советский Союз как «нормальную» мировую державу, которая больше стремится сохранить своё положение, чем нарушить международный статус-кво, и поэтому с ней можно вести переговоры. Он признавал, что относительный упадок могущества США требует серьёзных корректировок в отношениях с другими странами и что советские потребности и особенно китайско-советский конфликт открывают возможности, которыми может воспользоваться умелый дипломат. Он считал, что его репутация жесткого сторонника позволяет ему делать то, чего не могут другие американские политики — более того, заставляя его выглядеть государственным деятелем, они могут даже завоевать ему очки на родине. Стремясь к разрядке, Никсон и Киссинджер не отказывались от сдерживания. Скорее, они надеялись путем переговоров по ключевым вопросам создать связи, которые позволили бы им влиять на поведение СССР в других областях. С помощью того, что Киссинджер назвал «тонким треугольником отношений между Вашингтоном, Пекином и Москвой», они стремились «улучшить возможности договоренностей с каждым из них, в то время как мы увеличиваем наши возможности с обоими».[1955] Они рассматривали разрядку не как самоцель, а скорее, по словам Никсона, как средство «минимизировать конфронтацию в второстепенных областях и обеспечить, по крайней мере, альтернативные возможности в основных».[1956] Они надеялись, что это позволит им управлять советской мощью и тем самым заставить СССР принять формирующийся мировой порядок.[1957]

Существовали мощные конкретные стимулы для улучшения отношений с Советским Союзом. Будучи канцлером Западной Германии, Брандт энергично проводил в жизнь то, что он называл Ostpolitik, делая независимые выпады в адрес Восточной Германии и Советского Союза. Никсон и Киссинджер разделяли цели Брандта, но боялись угрозы для НАТО и мирового лидерства Америки и рассматривали переговоры с Москвой как способ сохранить контроль США. Они рассматривали торговые соглашения с СССР как частичное решение экономических проблем Америки. Они надеялись, что расширение экономических связей даст им возможность влиять на Москву по другим вопросам и подтолкнет советскую экономику к отказу от военных расходов в пользу производства потребительских товаров. Гонка ядерных вооружений стала, пожалуй, самым убедительным стимулом. Никсон и Киссинджер опасались, что Советский Союз, достигнув паритета, может стремиться к превосходству. Технологии не хотели стоять на месте, и разработка примитивных систем противоракетной обороны (ПРО), способных сбивать приближающиеся вражеские ракеты, и многоцелевых ракет-носителей (MIRV), способных извергать множество боеголовок на различные цели, грозила подорвать MAD и положить начало ещё более дорогостоящей и потенциально более разрушительной фазе соревнования.

Для Советского Союза движение к разрядке отражало растущую уверенность и растущую тревогу, общие интересы с Соединенными Штатами и взаимные заблуждения. Сокращение расходов на гонку вооружений и минимизация рисков ядерной войны также входили в число самых насущных приоритетов Москвы. Достижение стратегического паритета придало советским лидерам уверенности в себе и позволило начать переговоры. К концу 1960-х годов они с болью осознавали, что их экономика буксует, и решили решать такие проблемы, как нехватка продовольствия и технологическая отсталость, за счет торговли с Западом, а не системных реформ. Они также надеялись, что расширение торговли позволит Западу быть заинтересованным в дружественных отношениях с Советским Союзом.[1958] Для Советов разрядка также могла помочь ослабить напряженность в Европе, освободив их от необходимости сосредоточиться на все более опасном восточном фланге. С 1917 года советское руководство, провозглашая революционную идеологию, жаждало признания в качестве мировой державы, и разрядка, казалось, предлагала такое признание. С их точки зрения (как и с точки зрения американцев), разрядка содержала в себе семена будущего непонимания. Они категорически отвергали концепцию взаимосвязи, настаивая на том, что каждый вопрос должен рассматриваться на своих собственных условиях. Они рассматривали разрядку как способ управления Соединенными Штатами в мире, где у них больше не было стратегического превосходства. Для них разрядка и мирное сосуществование не означали «отказ от объективных процессов исторического развития». Более того, сопоставляя ядерную мощь США, они надеялись лишить их возможности препятствовать революционным изменениям.[1959]

Инаугурационная речь Никсона, провозгласившая «эру переговоров», стала мощным словесным сигналом для Москвы. На своей первой пресс-конференции он согласился на ядерный паритет — огромный шаг, — взяв на себя обязательство «достаточности, а не превосходства».[1960] Действуя в манере, которая станет их фирменным знаком, он и Киссинджер работали вне обычных бюрократических каналов. Как и в случае с Вьетнамом, эксперты вели переговоры по ключевым вопросам через установленные механизмы. В октябре 1969 года Соединенные Штаты согласились на переговоры по контролю над вооружениями в Хельсинки и Вене. Но реальная работа велась по «чёрному каналу» Киссинджера с советским послом в США Анатолием Добрыниным. Начиная с начала 1969 года, эти два человека встречались регулярно, часто ежедневно, без записок и переводчиков. Только в 1972 году они беседовали 130 раз. Они установили прямую телефонную линию между Белым домом и советским посольством.[1961]

Прогресс давался нелегко. Соединенные Штаты неоднократно выражали разочарование в связи с отсутствием советской помощи в мирных переговорах по Вьетнаму. В то время как администрация одновременно продвигалась в сторону Китая, Советы выражали сильное недовольство, иногда угрожая прервать переговоры. В сентябре 1970 года шпионские полеты U–2 выявили строительство базы подводных лодок в Сьенфуэгосе на юго-западном побережье Кубы, что грозило мини-повторением ракетного кризиса 1962 года. Киссинджер и его помощники расценили этот проект как нарушение обещания Москвы не размещать на Кубе наступательные силы после ракетного кризиса. Ключевым доказательством, по мнению советника по национальной безопасности, было появление футбольного поля, предположительно построенного для русских моряков. «Эти футбольные поля могут означать войну», — зловеще сообщил он главе администрации Белого дома Бобу Холдеману. «Кубинцы играют в бейсбол. Русские играют в футбол».[1962] Возбужденный помощник Киссинджера генерал Александр М. Хейг-младший говорил о «безрассудной советской авантюре».[1963] Вместо того чтобы предавать огласке ситуацию, Никсон и Киссинджер благоразумно работали за кулисами, чтобы предотвратить кризис. Советские намерения остаются неясными. В любом случае, они свернули предполагаемую базу до того, как она была завершена. Соединенные Штаты вновь заявили, что не будут вторгаться на Кубу. Этот инцидент наглядно показал, в какой степени сохраняющиеся взаимные подозрения могут помешать прогрессу в достижении разрядки.

Основными препятствиями были сложность вопросов, трудность для каждой стороны пойти на уступки и огромные ставки. СССР уже создал систему ПРО для защиты Москвы. Джонсон обязал Соединенные Штаты создать примитивную систему для защиты от китайских ракет. Основываясь на рекомендациях экспертов, Никсон усомнился в целесообразности ПРО и признал, что затраты будут астрономическими. На него оказывалось сильное давление со стороны Конгресса, чтобы он не предпринимал никаких действий. Но он рассматривал расширенную систему ПРО как потенциально полезный козырь в переговорах с Москвой и отказался подчиняться диктату законодателей, которые становились все более противоречивыми. Отчасти блефуя, он одобрил создание более совершенной системы ПРО. Осознавая, что ракеты MIRV представляют собой ещё одну серьёзную эскалацию и без того опасной гонки вооружений, он проигнорировал просьбы Конгресса запретить их и объявил о развертывании в США. Таким образом, ключевыми вопросами стали: возможный запрет MIRV, количество ПРО и то, что они должны защищать — города или ракеты. Что касается наступательных вооружений, то в 1969 году Соединенные Штаты опережали Советский Союз по количеству дальних бомбардировщиков и подводных лодок, способных запускать ракеты, в то время как СССР имел все больше и больше межконтинентальных баллистических ракет (МБР). Каждая сторона, естественно, выдвигала предложения в свою пользу. Вопросы были сложными до степени недоумения и не поддавались расшифровке для неспециалистов — глаза Никсона регулярно стекленели во время подробных обсуждений. Лидеры обеих сторон имели мощный внутренний электорат, который нужно было принудить или умиротворить. В правительстве США, по признанию Киссинджера, царил «лепет разноречивых голосов».[1964]

Способ действий Никсона и Киссинджера создавал дополнительные проблемы для Соединенных Штатов — а иногда и для СССР. Среди американских переговорщиков левая рука редко знала, что делает правая. Путаница среди американских дипломатов приводила к неловким моментам в отношениях с советскими коллегами, а иногда создавала для них великолепные возможности. Закулисные беседы Киссинджера подрывали моральный дух участников регулярных переговоров и лишали его столь необходимых технических консультаций, что иногда приводило к серьёзным ошибкам. Отрицая «двуличную дипломатию» Киссинджера, главный американский переговорщик по контролю над вооружениями Джерард Смит сетовал, что «по крайней мере в СССР консультировалось все политбюро».[1965] Советское предложение на официальных заседаниях в начале 1971 года условий, близких к тем, которые уже обсуждались в «канале», вызвало ярость в Белом доме: Никсон опасался, что соглашение будет достигнуто не с ним, а с участниками переговоров по контролю над вооружениями. Весной 1971 года, после более чем года препирательств, обе стороны наконец достигли «концептуального прорыва». На официальных переговорах и в «канале» они спорили о том, следует ли заниматься ПРО и наступательными вооружениями вместе или по отдельности, и если по отдельности, то что должно быть на первом месте. В мае они договорились вести переговоры об отдельном договоре по ПРО и одновременно установить расплывчатые и неопределенные ограничения на наступательные вооружения, которые должны были быть достигнуты на саммите через год. Никсон был в восторге от того, что соглашение о контроле над вооружениями может быть достигнуто накануне президентских выборов. Для Киссинджера этот прорыв был особенно важен с точки зрения подтверждения контроля Белого дома над внешней политикой.[1966] Начался шквал переговоров, которые завершились подписанием соглашений по ПРО и SALT I в 1972 году, ставших основой разрядки.

Тем временем Никсон и Киссинджер осторожно продвигались к нормализации отношений с Китайской Народной Республикой. Американская элита, включая большую часть внешнеполитического истеблишмента, уже давно утверждала, что политика изоляции и сдерживания устарела. Либеральные демократы, такие как сенатор Эдвард Кеннеди из штата Массачусетс, поддержали эту идею. Замедление экономики возродило вековые мечты о потенциально безграничном китайском рынке как о решении проблемы. Никсон и Киссинджер видели геополитическую выгоду в виде рычагов влияния на Советский Союз и Северный Вьетнам в связи с окончанием войны. Никсон, как политическое животное, радовался перспективе стать первым американским президентом, посетившим Китай, отчасти из-за изысканной иронии, учитывая его репутацию убежденного антикоммуниста, а также из-за вероятных политических преимуществ.[1967]

Китай двигался в том же направлении. Его лидеры все больше понимали, что их национальная безопасность требует экономического роста и модернизации, что, в свою очередь, требует доступа к иностранным идеям, технологиям и импорту. Ослабление напряженности в отношениях с Соединенными Штатами позволило бы сократить расходы на оборону и открыло бы доступ к торговле и крайне необходимым технологиям. По мере того как напряженность в отношениях с СССР перерастала в пограничную войну, Соединенные Штаты представлялись все более полезным противовесом. Несмотря на свой революционный пыл, Китай, как и Советский Союз, отчаянно искал подтверждения своего статуса мировой державы. Признание со стороны Соединенных Штатов было важным шагом на пути к этой цели. Умеренные китайцы рассматривали сближение с Соединенными Штатами как средство стабилизации внешних отношений страны и сдерживания внутренних импульсов к радикализму.[1968]

Так на протяжении двух с половиной лет бывшие враги исполняли сложный, тщательно отрежиссированный дипломатический брачный танец, состоящий из слабых и сильных сигналов, одного шага вперёд, двух назад. В начале срока Никсона китайцы заговорили о мирном сосуществовании и предложили возобновить варшавские переговоры. Никсон сигнализировал о своей заинтересованности через де Голля и румынского диктатора Николае Чаушеску. В июле 1969 года Соединенные Штаты ослабили ограничения на поездки в Китай и сократили патрулирование Седьмого флота в Тайваньском проливе. Что особенно важно, в начале 1970 года в Варшаве обе стороны начали излагать позиции по таким сложным вопросам, как Тайвань и Вьетнам.[1969]

После двадцати лет вражды и обзывательств путь к нормализации был усеян препятствиями. В Китае фракция жесткой линии во главе с Линь Бяо упорно противилась переговорам с Соединенными Штатами. Никсону приходилось беспокоиться о правых республиканцах, таких как сенатор от Аризоны Барри Голдуотер и губернатор Калифорнии Рональд Рейган, ярых противниках Красного Китая и твёрдых сторонниках Тайваня. Огромным препятствием на пути к нормализации отношений стала война во Вьетнаме. Вторжение Никсона в Камбоджу в апреле 1970 года и в Лаос в начале 1971 года спровоцировало возобновление китайских обязательств перед Северным Вьетнамом и громкие протесты Пекина. Вернувшись к шаблонной риторике времен холодной войны, китайские лидеры призвали революционные силы повсюду «объединиться и победить американских агрессоров и всех их бегущих собак».[1970]