Чтение онлайн

Международные экономические проблемы также осложняли отношения Америки с её основными союзниками и ещё больше подчеркивали её падение с позиций послевоенной гегемонии. К 1970 году страна погрязла в рецессии, которая характеризовалась падением валового национального продукта, ростом безработицы и инфляции. Самое тревожное, что впервые с 1895 года Соединенные Штаты столкнулись с дефицитом торгового баланса. Во время холодной войны внешнеэкономическая политика США определялась требованиями национальной безопасности. Массивные расходы на иностранную помощь, европейскую оборону, а в последнее время и на войну во Вьетнаме привели к росту дефицита платежного баланса, что подорвало конкурентоспособность США в мировой торговле. Доля Америки в мировом экспорте снизилась почти на 3% после 1960 года, что стало результатом снижения производительности труда и недооценки европейской и японской валют по отношению к доллару. Союзники накопили большие запасы золота, и американские экономисты забеспокоились, что они могут начать покупать больше золота по заниженной цене в 35 долларов за унцию. Кризис наступил летом 1971 года. Дефицит платежного баланса США за первые шесть месяцев, если использовать его в качестве основы для расчета за весь год, составил бы 22 миллиарда долларов. Дефицит торгового баланса за третий квартал превысил 800 миллионов долларов. Когда Германия предложила девальвировать марку, а Британия 12 августа попросила привлечь 3 миллиарда долларов в золоте, администрация перешла к активным действиям. В пятницу, тринадцатого числа, Никсон собрал своих экономических советников на секретную встречу в Кэмп-Дэвиде, которую один из помощников назвал «самым важным уик-эндом в экономике» со времен закрытия банков Рузвельтом в 1933 году.[1986]

В течение следующих трех дней администрация разработала смелую и всеобъемлющую программу, ставшую историческим переломным моментом, для решения экономических проблем страны. Главным движущим фактором был бывший губернатор Техаса и протеже LBJ Джон Коннелли, который в это время занимал такое же доминирующее положение на экономическом фронте, как Киссинджер на дипломатическом. Никсон был очарован бывшим демократом, назначив его в 1971 году министром финансов, возложив на него ответственность за экономическую политику и даже назначив его своим преемником. Крупный и красивый мужчина, обаятельный и пугающий в манере своего наставника, Коннелли также был убежденным экономическим националистом. «Я считаю, что иностранцы хотят нас надуть, — заметил он однажды, — и поэтому наша задача — надуть их первыми».[1987] На встрече в Кэмп-Дэвиде, о которой не был проинформирован даже Киссинджер, Коннелли применил «большой смелый подход». Названная «Новая экономическая политика» (пока кто-то не обнаружил, что Ленин когда-то использовал то же название), его программа предусматривала временное замораживание зарплат, цен и прибылей, отмену акцизного налога, чтобы сделать автомобили более конкурентоспособными, и сокращение федеральных расходов. Столкнувшись с дефицитом торгового баланса и утечкой золота, администрация действовала в одностороннем порядке, исходя из принципа, что Соединенные Штаты больше не могут позволить себе роскошь послевоенной щедрости. Администрация ввела 10-процентную пошлину на импорт. Резко отступив от Бреттон-Вудса, она «закрыла золотое окно», отказавшись выполнять просьбы о конвертации золота в доллары, тем самым отказавшись от золотого стандарта, чтобы обесценить доллар без официального признания девальвации и дать американскому экспорту конкурентное преимущество.[1988]

На родине программа Коннелли получила широкую общественную поддержку, вызвав скачок рейтинга одобрения Никсона и крупнейший для того времени однодневный взлет цен на фондовом рынке, что в конечном итоге дало передышку от плохих экономических новостей и помогло Никсону в его перевыборной кампании. Европейцы и японцы получили от экономического гамбита не больше предупреждений, чем от китайской инициативы. Они горько протестовали против наценки на импорт и монетарных шагов администрации. На ноябрьской встрече в Смитсоновском институте Вашингтона Коннелли похвастался, что взял на себя роль «мальчика-хулигана на ухоженных игровых полях международных финансов».[1989] Соединенные Штаты отказались от наценки в обмен на соглашения союзников об отмене определенных торговых ограничений. Коннелли также уговорил союзников согласиться на девальвацию доллара по отношению к их собственным валютам, что дало краткосрочный стимул американской торговле и сохранило альянс. В долгосрочной перспективе односторонние действия США оставили шрамы, на заживление которых ушли годы. Конец Бреттон-Вудской системы подстегнул экономический регионализм и продолжительную валютную нестабильность. Но пути назад уже не было. Когда в 1973 году союзники вновь призвали Соединенные Штаты взять на себя ответственность за стабилизацию международных валют, тогдашний министр финансов и сторонник свободного рынка Джордж Шульц отрывисто ответил: «Санта-Клаус мертв».[1990]

В годы правления Никсона отношения между Соединенными Штатами и Японией упали до самой низкой отметки со времен Второй мировой войны. По мере того как война во Вьетнаме затягивалась, японцы все больше опасались, что их тесные связи с Соединенными Штатами втянут их в нежелательную войну, а не защитят от какой-то неопределенной угрозы. Американцев возмущала кажущаяся неблагодарность Японии за прошлую помощь и отсутствие поддержки по ключевым вопросам. Официальные лица Соединенных Штатов безуспешно требовали от Токио взять на себя более значительную роль в региональной обороне и даже вступить в ядерный клуб. Американские деловые круги стали воспринимать некогда павшего союзника как опасного экономического соперника, зловеще говорили о компании Japan, Inc. и, как в 1930-е годы, предупреждали о стремлении Японии доминировать в Тихоокеанском регионе, а возможно, и во всём мире. Разногласия усугублялись незнанием и безразличием администрации к Японии. Киссинджер, как известно, называл японцев «маленькими продавцами Sony»; отношение Никсона сформировалось под влиянием Второй мировой войны.[1991]

Одним из самых спорных вопросов была Окинава. Администрация Джонсона не продвинулась дальше широкого согласия с тем, что Окинава должна отойти к Японии, а Соединенные Штаты сохранят за собой право на базирование. Японцы и окинавцы продолжали возмущаться тем, что США используют остров как место для хранения ядерного оружия и как базу для операций во Вьетнаме. Некоторые американцы считали, что они кровью заплатили за право сохранить Окинаву. Военные руководители считали её важной базой. Никсон и Сато достигли широкого соглашения о будущем Окинавы в конце 1969 года. Согласно договору, подписанному 17 июня 1971 года, Соединенные Штаты согласились на возвращение острова. Япония согласилась на сохранение американских баз и их использование для ведения боевых действий в регионе. В ответ на то, что американский посол назвал «ядерной аллергией» Японии, Соединенные Штаты обязались убрать своё ядерное оружие. В дальнейшем соглашении, отличающемся почти неразборчивой дипломатической лексикой, стороны договорились в экстренном порядке обсудить возможность возвращения оружия при условии, что будут учтены «особые настроения» Японии. Передача состоялась в мае 1972 года.[1992]

Торговые вопросы решались не так легко. К моменту вступления Никсона в должность Соединенные Штаты имели ежегодный дефицит торгового баланса с Японией в размере более 1,3 миллиарда долларов. Из-за внутренней политики главной проблемой был текстиль; Япония продавала в пятьдесят раз больше, чем покупала. Южные штаты, в частности Южная Каролина, в значительной степени зависели от текстильной промышленности, и «южная стратегия» Никсона по удержанию власти основывалась на отрыве южных белых от Демократической партии. По мере того как закрывались сотни заводов и тысячи текстильщиков теряли работу, усиливалось давление в пользу жесткой линии. Во время саммита 1969 года Сато, казалось, согласился на добровольные квоты на экспорт текстиля в обмен на возвращение Окинавы, но сделка сорвалась. В других случаях американские переговорщики добивались выполнения обязательств только для того, чтобы японцы отказались от них или законодательные органы их отвергли. Никсон в частном порядке осуждал «предательство японцев» и жаждал «всыпать Японии». Казалось, что обе стороны близки к полномасштабной торговой войне.[1993] Никсоновские потрясения — сёкку по-японски — объединились летом 1971 года, чтобы заставить заключить текстильное соглашение. Объявление о визите Никсона в Китай 15 июля привело правительство Сато в замешательство. Менее чем через месяц, по совпадению, но в значительной степени в годовщину V-J Day, объявление об экономической программе Коннелли, о которой японцы снова получили лишь несколько минут предварительного уведомления, усугубило последствия. Никсон признал, что программа была разработана отчасти для того, чтобы дать японцам «толчок». Соединенные Штаты добавили угрозы установить квоты на импорт в соответствии с Законом о торговле с врагом от 1917 года. После этих двойных потрясений Япония приняла добровольные ограничения на экспорт текстиля, сократила импортные квоты более чем наполовину и открыла свои рынки для американских инвесторов. Торговая сделка 1971 года значительно улучшила японо-американские отношения и помогла Никсону пережить год выборов.[1994]

Никсон и Киссинджер справились с основными союзниками Америки; с Третьим миром им это не удалось. Главным политическим заявлением — возможно, так называемой «доктриной Никсона» — стало довольно непринужденное объявление президента во время пресс-конференции на Гуаме в июле 1969 года. Это заявление не было доктриной в том смысле, что оно представляло собой набор принципов, тщательно сформулированных для формирования конкретной политики. Высказывания Никсона даже не были проверены сотрудниками Киссинджера. Изначально адресованные Восточной Азии и Тихоокеанскому региону, они, предположительно, распространялись на страны третьего мира в целом. Это было очевидное дополнение к политике вьетнамизации. Действительно, Никсон объявил об этом вместе с первым выводом войск из Вьетнама.[1995]

Эти концепции не были новыми. Скорее, они отражали опыт Никсона в проведении политики «Нового взгляда», призванной избежать таких войн, как корейская, и идеи, уже получившие широкое распространение в свете Вьетнама, об ограничении будущего участия США в конфликтах в третьем мире. Резкий отход от клятвы Джона Кеннеди 1961 года «платить любую цену, нести любое бремя», «доктрина» отражала растущее признание того, что, как позже выразился Никсон, «Америка не может и не будет разрабатывать все планы, разрабатывать все программы, исполнять все решения и брать на себя всю оборону свободных наций».[1996] На Гуаме президент подтвердил, что Соединенные Штаты будут поддерживать существующие договорные обязательства, но будут очень осторожны в принятии новых. Они будут защищать те жизненно важные для безопасности США страны, которым угрожают ядерные державы. Он будет оказывать военную и экономическую помощь странам, которым угрожают повстанцы или внешняя агрессия, но они — ключевой момент — должны взять на себя основную ответственность за свою собственную оборону. Он также закладывал основу для предоставления крупномасштабной военной помощи региональным державам, которые должны были отвечать за стабильность в своих регионах. Первоначально журналисты назвали доктрину Гуама, но она была быстро переименована в честь Никсона оперативниками Белого дома, которые осознали её пиар-ценность. Она применялась непоследовательно, если вообще применялась, и, возможно, была более полезна внутри страны, чем при формировании внешней политики.[1997]

Доктрина Никсона отчасти отражала тот низкий приоритет, который президент и Киссинджер придавали Третьему миру. Приверженцы реальной политики, они уважали власть превыше всего и разделяли определенное презрение к народам и странам Третьего мира. «История никогда не создавалась на Юге», — читал Киссинджер лекцию чилийскому дипломату. «Ось истории начинается в Москве, идет в Бонн, пересекает Вашингтон, а затем направляется в Токио».[1998] Зачастую весьма искушенные в оценках политики великих держав, они могли быть наивными и туннельными в оценке конфликтов в третьем мире. Их не интересовали местные и региональные споры, если они не были связаны с проблемами великих держав или, как в случае с Никсоном, не имели последствий для внутренней политики.[1999]

Латинская Америка имела приоритет в схеме Никсона в политике власти только в силу своей близости к Соединенным Штатам и огромного и все ещё маячащего присутствия Фиделя Кастро. Никсон и Киссинджер неоднократно подчеркивали её неважность. Когда чилийский дипломат предположил, что Киссинджер ничего не знает о Латинской Америке, советник по национальной безопасности ответил: «Нет. И меня это не волнует».[2000] Обсуждая вопрос об иностранной помощи, Никсон однажды назвал Латинскую Америку «катастрофой». Пообещав вести «большие битвы» во внешней политике, он в то же время дал понять, что предпочитает, чтобы его не беспокоили вопросы, связанные с полушарием.[2001] Единственным исключением, конечно, была Куба, которая способствовала его поражению на выборах в 1960 году. Как и другие политики его эпохи, он был одержим Кастро. Киссинджер однажды признал, что для президента Куба была «невралгической проблемой».[2002]

Привязанность к Кастро сыграла свою роль в необъяснимом и отвратительном с моральной точки зрения вмешательстве администрации в дела Чили в 1970–1973 годах. В эпоху Кеннеди Чили и её умеренный президент Эдуардо Фрей были образцом того, что стремился поощрять «Альянс за прогресс». На протяжении 1960х годов, как и в других странах, ЦРУ направляло огромные суммы денег дружественным кандидатам в Чили и использовало психологическую войну, чтобы дискредитировать левых. Поэтому Вашингтон был ошеломлен в 1970 году, когда, несмотря на крупные пожертвования в пользу приемлемых кандидатов со стороны International Telephone and Telegraph, Pepsi-Cola и Anaconda Copper, а также ЦРУ, марксист, социалист и друг Кастро доктор Сальвадор Альенде получил большинство голосов на выборах в трех партиях. Поскольку ни один из кандидатов не получил большинства голосов, решение оставалось за чилийским конгрессом. Перспектива победы Альенде вызвала шок в Белом доме, который до этого был озабочен. Киссинджер однажды назвал Чили «кинжалом, направленным в сердце Антарктиды». Но выборы проходили одновременно с кубинским подводным кризисом и очередными потрясениями на Ближнем Востоке, и американские чиновники были глубоко встревожены возможностью президентства Альенде. «В Чили пахнет кладбищем, — сообщал из Сантьяго посол Эдвард Корри, — пахнет разлагающейся демократией».[2003] Позднее Никсон оправдывал свои действия гиперболической теорией домино в полушарии, возмутительной по своим масштабам, переданной ему итальянским бизнесменом: «Если Альенде победит, а Кастро будет на Кубе, у вас будет в Латинской Америке красный бутерброд. И в конце концов все станет красным». Возможные внутриполитические последствия казались ещё более опасными. Как и другие администрации, начиная с Кеннеди, Никсон жил в смертельном ужасе перед новым Кастро. «Чили может стать худшим провалом нашей администрации, — зловеще предупредил помощника Белого дома запоздало включившийся Киссинджер, — „нашей Кубой“ к 1972 году». «Я не понимаю, почему мы должны позволить стране стать марксистской только потому, что её народ безответственен», — проворчал он в другой раз, возможно, выражая свои самые сокровенные чувства по поводу демократии.[2004]