Чтение онлайн

Однако обе страны выбрали свой курс, и в конце 1970 года темп снова ускорился. Соединенные Штаты продолжали выводить войска из Вьетнама, в то время как Советский Союз расширял свою дислокацию вдоль китайской границы. Курс на Пекин казался очевидным. В декабре 1970 года Мао Цзэдун пригласил в Китай американского журналиста Эдгара Сноу, автора блестящего рассказа о китайском коммунистическом движении 1938 года, который, как ошибочно полагали, имел влияние в Вашингтоне. Сноу стоял на смотровой площадке во время парада в честь Дня основателя. В разговоре Великий Рулевой признался, что готов общаться с Никсоном «либо как турист, либо как президент».[1971] Официальные лица Соединенных Штатов совершенно не обратили внимания на важность этих событий, пока Сноу не опубликовал в журнале Life четыре месяца спустя отчет о своей поездке. Несмотря на это, Никсон все больше стремился использовать примирение с Китаем для изоляции Северного Вьетнама, и он тоже предпринял важные шаги. В октябре он стал первым президентом США, публично употребившим термин «Китайская Народная Республика», и это был очень символичный шаг, значение которого не осталось незамеченным Пекином. Он направил на сайт дополнительные запросы через Пакистан и Румынию. В феврале 1971 года он публично заговорил о привлечении КНР «к конструктивным отношениям с мировым сообществом» и пообещал уважать её «законные национальные интересы». В марте 1971 года Соединенные Штаты отменили специальные паспортные ограничения, введенные для поездок в Китай, которые долгое время рассматривались КНР как оскорбление её суверенитета.[1972]

Этот, казалось бы, небольшой шаг сделал возможным то, что стало известно как «дипломатия пинг-понга», одно из самых известных событий на пути к нормализации отношений. Команда США по настольному теннису на соревнованиях в Японии в начале 1971 года. Нечаянность иногда играет важную роль в дипломатии. Когда американский игрок по собственной инициативе сделал дружеский жест в сторону китайского участника, Пекин ошибочно воспринял это как официальный сигнал и ответил приглашением американской команды в Китай. Этот визит привлек внимание журналистов и всего мира. Неудивительно, что американцы проиграли признанным мастерам спорта, но их поездка стала серьёзным прорывом. «Великая стена рухнула», — провозгласил Лайф. Премьер-министр Чжоу Эньлай сказал американской команде, что они «открыли двери для дружеских контактов».[1973] Китайский чиновник, несомненно, рассчитывавший разжечь огонь в Белом доме, предложил американскому репортеру посетить Китай американским высокопоставленным лицам, включая некоторых видных демократов. Дипломатия пинг-понга открыла путь для визитов студентов, ученых и репортеров. Никсон отменил многолетнее торговое эмбарго в отношении Китая. Вслед за этим Чжоу пригласил в гости высокопоставленного американского чиновника для проведения бессрочных переговоров.

Им, конечно же, оказался Киссинджер, и его поездка в Пекин в июле 1971 года была обставлена со всей таинственностью и интригой классического фильма о плаще и кинжале. Не зная результатов поездки и опасаясь неловкости, он и Никсон настаивали на абсолютной секретности. Это, конечно, позволило им держать в полном неведении бюрократию — особенно Государственный департамент и Роджерса. Типично для их странных отношений, Киссинджер даже не был честен с Никсоном, подталкивая своего босса к мысли, что он может посетить не Пекин, а какой-нибудь другой город, что позволит президенту удовлетворить свои амбиции и первым побывать в столице.[1974]

Присвоив себе кодовое имя «Поло» в честь почтенного итальянского гостя XIV века, посетившего Китай, Киссинджер отправился в длительное турне по Азии. В Пакистане он симулировал болезнь, и человек, выдававший себя за советника по национальной безопасности, отправился в безопасное убежище для «восстановления сил». В 4:00 утра 9 июля он поднялся на борт пакистанского самолета и вылетел в Китай — даже экипаж не знал о личности своего знаменитого пассажира. Будучи информированным о том, что китайцы хранят горькие воспоминания о том, как Джон Фостер Даллес отшил Чжоу в Женеве в 1954 году, Киссинджер по прибытии тепло протянул ему руку. Но именно проницательный и шелковистый Чжоу очаровал своего американского гостя. «Непринужденный, бесконечно терпеливый, необычайно умный, тонкий, — позже льстил Киссинджер своему хозяину, — он вел наши беседы с легкой грацией, которая проникала в суть наших новых отношений».[1975]

Переговоры Киссинджера с китайцами были гораздо более содержательными, а Соединенные Штаты уступили гораздо больше, чем Никсон и Киссинджер утверждали в своих мемуарах. Советник по национальной безопасности не ответил, когда Чжоу решительно заявил, что Тайвань «является неотъемлемой частью китайской территории», и даже сравнил его отношения с Китаем с отношениями Гавайев и Лонг-Айленда с Соединенными Штатами. Однако он пообещал, что Соединенные Штаты не будут поддерживать независимость Тайваня или недавно расцветшие движения за независимость Тайваня. «Хорошо, теперь переговоры можно продолжить», — проворчал в ответ Чжоу. Киссинджер впоследствии пообещал, что Соединенные Штаты не поддержат военные действия Тайваня против материка, и указал, что признание может произойти во второй срок Никсона. Он приложил немало усилий, чтобы задобрить себя и Соединенные Штаты в отношениях со своими хозяевами и новыми друзьями, поделившись полученными со спутников-шпионов разведданными о дислокации советских войск вдоль китайской границы. Он также обещал информировать китайцев о деталях переговоров США с СССР, которые непосредственно касались их. Чжоу умело отклонял просьбы Киссинджера о помощи в прекращении войны во Вьетнаме. Все, чего добился современный Марко Поло, — это желанное китайское приглашение Никсону посетить страну в следующем году — и очень важное (для Никсона) обещание не разрешать никому из демократов приехать раньше.[1976] Прозвучавшее 15 июля заявление Никсона о поездке Киссинджера и его предстоящем визите в Китай имело судьбоносные последствия. Такой дипломатический поворот не мог не встревожить как противников, так и союзников. Киссинджер постарался предупредить Добрынина за несколько часов до публичного заявления президента о том, что он посетит Китай раньше Советского Союза, что, возможно, несколько смягчило удар. Позднее Никсон отправил Рейгана в его первый дипломатический вояж, чтобы успокоить понятное беспокойство Тайваня. Новости обрушились на Японию «с силой тайфуна», — заметил посол США, до последней минуты находившийся в неведении на сайте. Никсон поручил униженному Роджерсу неблагодарную задачу — проинформировать японцев, но из-за сбоя в коммуникациях премьер-министр Эйсаку Сато получил известие всего за три минуты до выступления президента. Японцы были «чертовски расстроены», как говорили, и то, что стало называться «шоком Никсона», способствовало падению правительства Сато.[1977] Дипломатические последствия продолжались и в октябре, когда, при не более чем безукоризненном противодействии США, Организация Объединенных Наций проголосовала за признание Китайской Народной Республики и исключение Тайваня.

Для Никсона разрыв с Японией, напряженность в отношениях с Тайванем и во многом символическое и ожидаемое поражение в ООН были небольшой платой за большие дипломатические и особенно за предполагаемые внутриполитические выгоды. Президент обращался с правыми республиканцами с не меньшей осторожностью, чем Добрынин, поручив Киссинджеру лично поговорить с Голдуотером и Рейганом. Однако объявление о визите Никсона в Китай вызвало почти всеобщее одобрение американцев, заставив даже либеральных демократов нехотя поддержать изменение политики, к которому они подталкивали, и президента, которого они презирали. Поездка в Пекин в феврале дала «хороший удар по демократам во время праймериз», — говорил Никсон.[1978] Действительно, назначив саммиты в Пекине и Москве в 1972 году, администрация была готова воплотить в жизнь основные элементы своего Великого замысла и начать триумфальную президентскую кампанию.

IV

Как ясно показывает «шок Никсона», сосредоточенность администрации на Вьетнаме и разрядке придавала внешней политике определенное качество туннельного зрения. Это точно отражало оценку Никсоном и Киссинджером того, что было действительно важно в мире. Это также указывало на их концентрацию контроля в Белом доме и неспособность справиться со всеми проблемами, которые свалились на плечи величайшей державы мира. Иногда они преследовали крупные цели, не особо задумываясь о том, как это отразится на других странах. Часто они рассматривали события в основном с точки зрения их связи с отношениями между сверхдержавами. Таким образом, в отношениях с остальным миром администрация достигала не более чем смешанных результатов.[1979]

По мере ослабления советско-американского конфликта и укрепления стабильности на континенте европейские проблемы больше не казались неотложными. Конечно, Никсон совершил широко разрекламированную поездку в Западную Европу в начале своего президентства, во время которой он встретился с де Голлем в знак взаимного восхищения. На заседании совета НАТО в Брюсселе он пообещал «с новым вниманием» выслушать европейских «партнеров» Америки, но это обещание, как правило, игнорировалось. К большому раздражению Советов, он впоследствии посетил Румынию, Югославию и Польшу. Но в целом Европа не занимала особого внимания его и Киссинджера и не занимала особенно большого места в их расчетах.[1980]

Даже в области разрядки напряженности европейцы сами вели дело к снижению напряженности на континенте. Брандт был движущей силой. Как и Киссинджер, беженец из нацистской Германии, он вырос в Норвегии и принял скандинавский средний путь в качестве основы своей внутренней и внешней политики. Его Ostpolitik резко расходилась с традиционной политикой Западной Германии, направленной на изоляцию Восточной Германии. Напротив, он стремился к воссоединению путем взаимодействия с Восточной Германией и освобождению от господства сверхдержав. Чтобы облегчить путь к другим соглашениям, Западная Германия в 1969 году подписала Договор о нераспространении ядерного оружия. Во время визита в Москву весной 1970 года министр иностранных дел Брандта Эгон Бэр выработал принципы, которые составили суть Ostpolitik. Западная Германия признала давно оспариваемую линию Одер-Нейсе в качестве границы с Польшей, пообещала вернуть Судетскую область Чехословакии, отказалась от применения силы для изменения границ и согласилась наладить отношения с Восточной Германией. СССР согласился поддержать воссоединение Германии мирными средствами и обсудить статус Западного Берлина. Впоследствии эти принципы были включены в договоры с Советским Союзом, Чехословакией и Польшей. Эти договоры ратифицировали и узаконили статус-кво в Восточной Европе. Они стали основой для европейского урегулирования, которое не удавалось великим державам после Второй мировой войны. По иронии судьбы, германский вопрос из ключевого пункта конфликта холодной войны превратился в основу для разрядки.[1981] В декабре 1970 года, возлагая венок к мемориалу жертвам массовых убийств нацистами в Варшавском гетто, Брандт упал на колени в жесте покаяния, названном журналом Time «поворотным пунктом в истории Европы и мира».[1982] Этот журнал назвал его человеком года в 1970 году. В следующем году он получил Нобелевскую премию мира.

Дипломатия Брандта вызвала движение в других областях. После Дня Победы статус Западного Берлина был одним из самых взрывоопасных вопросов холодной войны. СССР хотел, чтобы Запад ушёл из Западного Берлина, превратив его в изолированный анклав внутри Восточной Германии, или, в противном случае, чтобы между Западным Берлином и Западной Германией существовали лишь самые ограниченные связи. Запад добивался советских гарантий доступа в Западный Берлин. Отражая взаимосвязанную природу Ostpolitik, советско-западногерманский договор от августа 1970 года сгладил путь к соглашению четырех держав от сентября 1971 года, гарантировав Западу доступ в Западный Берлин в обмен на обещания, что он не будет включен в состав Западной Германии. Договор устранил опасную проблему. Он облегчил переговоры по другим вопросам и в конечном итоге способствовал прогрессу в деле советско-американской разрядки. Под руководством Москвы Варшавский договор, главным образом для того, чтобы заручиться согласием Запада на статус-кво в Восточной Европе, долгое время настаивал на проведении широкой конференции по европейской безопасности между Востоком и Западом. Опасаясь, что Конгресс может в одностороннем порядке сократить американские силы в Западной Европе, НАТО призвала к переговорам со своими восточноевропейскими коллегами о взаимном и сбалансированном сокращении сил в Европе. В 1972 году обе стороны согласились начать переговоры.[1983]

Никсон и Киссинджер относились к этим судьбоносным событиям с двойственным чувством и более чем легкой завистью. Они не могли открыто противостоять стремлению Брандта к целям, которые номинально поддерживали. Когда западногерманские консерваторы заручились поддержкой таких «воинов холодной войны», как Дин Ачесон, чтобы выразить протест против «безумной гонки на Москву», президент мягко отмахнулся от них. Но Киссинджер, даже больше, чем Никсон, испытывал глубокую неприязнь к Брандту и Бару и не доверял Ostpolitik, которую он считал «нечеткой и опасной», «божьей милостью для Советов». Он беспокоился, что она может соблазнить американских либералов и открыть раскол в НАТО, которым Советы могли бы воспользоваться, нейтрализовав тем самым выгоды США от китайской инициативы.[1984] Тщеславные и неуверенные в себе, эти два человека не могли не испытывать глубокой зависти к достижениям Брандта и его всемирному признанию. Они безуспешно пытались контролировать и кооптировать его. Они сыграли ключевую роль в переговорах в Берлине, как правило, закрыв доступ в Государственный департамент и работая через Добрынина и ещё один канал с послом США в Западной Германии. Затем Киссинджер отложил завершение соглашения, чтобы создать впечатление, что исход переговоров определила его поездка в Китай. Никсон поставил себе в заслугу «крупное достижение».[1985]