Чтение онлайн

Буш и его советники пришли к власти, скептически относясь к сближению Рейгана с Москвой и стремясь поддерживать тесные отношения с Китаем, но шокирующие события на пекинской площади Тяньаньмэнь весной 1989 года сделали это невозможным. Демонстрации, невинно начавшиеся в декабре 1984 года в Пекинском университете в знак протеста против отключения электричества в 11:00 вечера, в течение следующих нескольких лет переросли в полномасштабный общенациональный протест со стороны все более западно ориентированных студентов, стремящихся к большей демократии и интеллектуальной свободе от режима, решительно настроенного на сохранение статус-кво. К 1989 году протесты охватили двести городов. В мае все более нервничающее правительство ввело военное положение. В начале июня, когда демонстрации в Пекине разрастались, оно направило танки и подразделения Народно-освободительной армии на площадь Тяньаньмэнь, чтобы подавить протесты. Пока ошеломленный мир смотрел по телевизору, армия жестоко подавила демонстрантов, некоторые из которых несли гипсовые статуи Свободы, убив до трех тысяч человек и ранив, возможно, ещё десять тысяч. Несколько американских комментаторов оправдывались тем, что армия не была обучена справляться с внутренними беспорядками или что телевидение раздуло события до неприличия, но американцы и другие народы мира были возмущены обнаженной демонстрацией военной силы.[2294]

Администрация, застигнутая врасплох, отреагировала сдержанно и с некоторым замешательством. Буш, как и все остальные, был потрясен кровопролитием, но он также опасался региональных последствий дестабилизации Китая и ценил американо-китайские торговые связи. Хотя формально он выразил протест, элитарный президент, которому больше нравится порядок, чем демократия, не чувствовал и, следовательно, не мог выразить гнев, который испытывал весь мир. Соединенные Штаты ввели жесткие санкции, разорвав военные связи, прекратив продажу оружия и сотрудничая с другими странами, чтобы отказать Китаю в столь необходимых кредитах Всемирного банка и других международных кредитных организаций. Санкции разозлили китайцев, но ничуть не замедлили их репрессии против инакомыслящих. Заявления и действия администрации не смогли подавить растущий внутренний протест против её китайской политики и, более того, обрушились на президента с критикой как со стороны либералов, так и консерваторов.[2295]

После Тяньаньмэнь динамика китайско-американских отношений полностью изменилась. Администрация Буша так и не смогла решить дилемму, как занять твёрдую принципиальную позицию, не поступившись интересами, которые считались жизненно важными. Она упорно продолжала пытаться восстановить отношения с китайским правительством, отправив Скоукрофта с двумя миссиями в Пекин. Первая, в июле 1989 года, была окутана тайной больше, чем легендарная поездка Киссинджера в 1971 году. Её целью было дать понять, что США обеспокоены событиями на Тяньаньмэнь, и Скоукрофт провел несколько жестких бесед. Но само его присутствие показало стремление США вернуться к нормальной жизни, а его неудачно подобранные слова в банкетном тосте, о которых сообщалось по всему миру на Cable News Network, казалось, одобрили позицию Китая.[2296]

Внутри страны изменения были не менее значительными. На протяжении 1970-х годов политика в отношении Китая была исключительной прерогативой Белого дома, но после Тяньаньмэнь в дело вступили новые игроки. Сорок три тысячи китайских студентов в Соединенных Штатах организовали необычайно эффективное лобби, чтобы предотвратить их принудительное возвращение в Китай. Сенатор-демократ Джордж Митчелл из штата Мэн и представительница Нэнси Пелоси из Калифорнии проявляли большой интерес к Китаю, иногда получая поддержку от консерваторов вроде Джесси Хелмса. Пелоси выступила автором законопроекта, освобождающего студентов от действия постановления, согласно которому они должны были вернуться домой через год. Не оценив поддержку конгресса и предпочтя, чтобы студенты вернулись в Китай, администрация сначала не восприняла законопроект всерьез, а затем попыталась его отклонить. Законопроект единогласно прошел Палату представителей, а Сенат — голосование. Белый дом попытался отстоять прерогативу исполнительной власти, не отступая от принципа, наложив вето на законопроект, но предоставив студентам те же привилегии исполнительным указом. Внутренние враги администрации не были умиротворены, а Пекин отказался «проглотить эту горькую пилюлю».[2297]

В американо-китайских отношениях началась новая и сложная эпоха. Архитекторы старой политики, такие как Киссинджер и Никсон, продолжали разглагольствовать на старые темы, но их обоснование рухнуло вместе с Берлинской стеной и коммунистическими режимами в Восточной Европе. Поскольку Советский Союз больше не представлял угрозы, Китай потерял свою стратегическую центральность. Кроме того, падение восточноевропейского домино сделало пекинское правительство особенно чувствительным к малейшему вмешательству США в его внутренние дела. Администрация Буша упорно пыталась устранить растущий раскол, мотивируя это тем, что важно удержать Китай от распространения ядерного оружия в других странах — неубедительный аргумент, который, казалось, вознаграждал плохое поведение Китая. Соединенные Штаты сначала ослабили, а затем отменили большинство санкций, но получили взамен очень мало. Второй визит Скоукрофта, состоявшийся в декабре 1989 года, вызвал гневный протест в США против того, что газета Washington Post назвала умиротворением «репрессивного и запятнанного кровью китайского правительства».[2298] В следующем году китайские студенты и Конгресс предложили использовать поправку Джексона-Вэника, чтобы обусловить статус наибольшего благоприятствования Китая его положением в области прав человека. Не имея достаточного количества голосов в Сенате для преодоления вето Буша, первая попытка провалилась, но дебаты стали сигналом к началу ожесточенной ежегодной борьбы, которая будет ухудшать отношения с Китаем и вызывать жаркие споры в Вашингтоне до конца века.

Буш вступил в должность, не будучи готовым к революциям, охватившим Восточную Европу в annus mirabilis 1989 года. Он считал, что Рейган зашел слишком далеко как в своей ранней воинственности по отношению к Советскому Союзу, так и в своём последующем сближении с Горбачевым. Он опасался, что антиядерный подход его предшественника может ослабить обороноспособность США. Он с подозрением относился к намерениям Горбачева и опасался, что тот может потерпеть неудачу и быть заменен сторонником жесткой линии. Таким образом, вступая в должность, администрация придерживалась традиционных взглядов времен холодной войны и готовилась сдерживать все ещё непредсказуемого и, возможно, опасного противника.[2299] К весне были внесены некоторые коррективы. В речи в Техасском университете A&M, подготовленной сотрудником СНБ и специалистом по СССР Кондолизой Райс, Буш предложил выйти «за рамки сдерживания». В последующем документе СНБ были изложены условия, при которых Соединенные Штаты «приветствовали бы возвращение Советского Союза в мировой порядок». Однако в частном порядке администрация оставалась скептиком. И даже его подход «за пределами сдерживания» не был достаточно изобретательным для действительно потрясающих событий следующих двенадцати месяцев.[2300]

Восточноевропейские волнения имели мало прецедентов в мировой истории. С 1948 года правительства этого региона контролировались местными коммунистами, подчинявшимися Советскому Союзу и тесно связанными с Москвой через Варшавский договор и двусторонние экономические соглашения. Когда они отклонялись от курса, как в случае с Венгрией в 1956 году или Чехословакией в 1968 году, Кремль быстро и силой приводил их в соответствие. Грандиозный замысел Горбачева предусматривал, что настроенные на реформы восточноевропейские коммунисты самостоятельно проведут преобразования, подобные перестройке, сохранят добровольные связи с Советским Союзом и поведут всю Европу в новую эру взаимозависимости и сотрудничества. Его речь перед Организацией Объединенных Наций, произнесенная в декабре 1988 года, он назвал её «Фултоном наоборот», отсылая к речи Черчилля в Миссури в 1946 году, — она ясно дала понять, что консервативные лидеры не могут рассчитывать на советскую защиту и должны адаптироваться, чтобы выжить.[2301] На самом деле к концу 1989 года, пока Кремль стоял и наблюдал, большинство из этих лидеров были заменены некоммунистами, работающими в демократических правительствах и смотрящими на Запад, а не на Восток. Восточноевропейцы сами несли основную ответственность за эту замечательную трансформацию. Горбачев сыграл решающую роль, ничего не делая; участие США было случайным.[2302] Начало конца холодной войны, как и подобает, произошло в Польше, где начался советско-американский конфликт. Генерал Войцех Ярузельский был восточноевропейским лидером, которому Горбачев доверял больше всего, и первым, кто начал проводить реформы, но результат оказался не таким, как предполагали оба. Столкнувшись с растущим недовольством из-за военного положения и экономического застоя, Ярузельский в апреле 1989 года легализовал «Солидарность» и согласился на свободные выборы. На июньском голосовании, первом в Восточной Европе с начала холодной войны, антикоммунисты одержали оглушительную победу. С благословения Горбачева было сформировано коалиционное правительство, в котором коммунисты неохотно согласились участвовать. Премьер-министром был избран член «Солидарности». Невероятно, но коммунисты сдали власть, а Советский Союз ничего не предпринял.[2303] Шокирующие перемены в Польше открыли шлюзы в Восточную Европу. Венгрия пошла ещё дальше: коммунисты там переквалифицировались в социал-демократов — впервые коммунистическая партия добровольно отказалась от своей идеологии. В октябре 1989 года, в годовщину восстания 1956 года, Венгрия объявила себя республикой. Очевидно, с согласия СССР будапештское правительство также открыло свои границы, позволив тысячам недовольных восточных немцев покинуть страну. Массовые демонстрации в Восточной Германии после октябрьского визита Горбачева вынудили непокорного сторонника жесткой линии Эрика Хонекера уйти в отставку. 9 ноября его преемник открыл Берлинскую стену для прохода без выездных виз. События быстро вышли из-под контроля. Жители двух Берлинов обнимались под взрывы фейерверков и ликующие крики «Стены больше нет». Ликующая молодёжь танцевала на вершине этого самого презираемого символа репрессий времен холодной войны. Предприимчивые берлинцы рубили конструкцию ручными инструментами, сохраняя куски для сувениров и, в лучших традициях капитализма, продавая их туристам. В соседней Чехословакии демонстрации вылились во всеобщую забастовку. Коммунистическое правительство сначала пыталось подавить восстание силой, потом пыталось приспособиться, а затем перед лицом массовых народных волнений просто ушло в отставку. 29 декабря парламент избрал поэта-диссидента Вацлава Гавела премьер-министром, и процесс радикальных перемен в Чехословакии прошел настолько гладко, что его назвали «бархатной революцией». Только в Болгарии и Румынии коммунистические правительства выполнили задумку Горбачева, проведя реформы, чтобы удержать власть.[2304]

Буш справился с этими событиями с достойной восхищения ловкостью, но, как и в случае с Китаем, ему было трудно найти правильный баланс между продвижением свободы и поддержанием порядка. На первые признаки беспорядков в Польше и Венгрии администрация отреагировала с предсказуемой и уместной осторожностью. Учитывая недавнюю историю, американские чиновники опасались спровоцировать восстания внутри восточноевропейских стран, которые заставили бы советских лидеров действовать. Правильно понимая, что ключом к переменам является советское согласие, американские чиновники видели свою главную роль в том, чтобы облегчить Горбачеву эту задачу. Никакого злорадства или празднования не должно было быть. «Мы здесь не для того…не для того, чтобы тыкать палкой в глаза господину Горбачеву», — сказал Буш полякам во время июньского визита, а для того, чтобы «поощрять те самые реформы, за которые он выступает, и ещё больше реформ». Недооценивая мощь революционных сил, президент во время своего польского визита показался более непринужденным с Ярузельским, чем с лидером «Солидарности» Лехом Валенсой. В Венгрии, среди коммунистов и реформаторов, он, похоже, отдавал предпочтение первым. Когда Стена рухнула под громогласные аплодисменты всего мира, официальная реакция США выглядела неуместной. «Я не очень эмоциональный человек», — признался президент.[2305]

Объединение Германии стало ключевым событием конца холодной войны, и Соединенные Штаты сыграли здесь важнейшую роль. Основной толчок был сделан самими немцами — их боевым кличем было «Мы — один народ» (Kir sind ein Volk). Ежемесячное бегство пятидесяти тысяч восточных немцев и надвигающийся крах восточногерманской экономики подчеркивали необходимость действий. Другие европейцы сохранили яркие воспоминания о Второй мировой войне и опасались экономического влияния воссоединенной Германии. «Кроме немцев, — заметил один голландский чиновник, — никто в Европе не хочет воссоединения».[2306] Советский Союз особенно нервничал, но не мог спустить все на тормозах. Горбачев потерял инициативу, его власть падала внутри страны, а престиж и влияние — за рубежом. Он отчаянно искал уступок, чтобы сделать неизбежное приемлемым, сначала предлагая нейтралитет Германии, затем настаивая на том, чтобы объединенная Германия не была в НАТО.

Правительство США было разделено, но Буш взял на себя инициативу и в один из самых решительных моментов своего президентства обязал Соединенные Штаты поддерживать объединенную Германию в НАТО. Он с пониманием отнесся к советским опасениям. В качестве средства «прикрытия» Горбачева Бейкер разработал схему «Два плюс четыре», по которой две Германии должны были выработать договоренности по внутренним вопросам, а затем вести переговоры с четырьмя послевоенными оккупационными державами по внешним вопросам. В то время как немцы упорно шли к объединению, Бейкер и Буш на саммите с Горбачевым в апреле 1990 года согласились, что Красная армия может остаться в Восточной Германии в переходный период, предложили помощь для её передислокации в СССР и дали гарантии по границам Германии, что сделало объединение приемлемым. Жалуясь на то, что его вытесняют из Европы, Горбачев согласился. Объединение было назначено на октябрь 1990 года.[2307]

Кризис в Литве в 1990 году стал самым сложным испытанием в зарождающемся соревновании между свободой и порядком. По мере того как Восточная Европа освобождалась от советского ига, в Литве, с 1940 года одной из трех прибалтийских стран, находившихся под контролем Москвы, росли настроения в пользу независимости. Горбачев, уже потрясенный революциями в Восточной Европе и опасавшийся катастрофического эффекта домино среди беспокойных национальностей, составлявших огромную советскую республику, решительно воспротивился распаду союза. Игнорируя советского лидера, Литва в марте объявила о своей независимости. В ответ СССР применил все средства, кроме силы, проведя угрожающие военные маневры и введя экономические санкции. Кризис поставил Вашингтон перед серьёзной дилеммой. Соединенные Штаты никогда не признавали советского поглощения стран Балтии, которые были объектом различных резолюций о «нациях в плену», принятых с большим энтузиазмом Конгрессом в начале холодной войны. Этнические группы ратовали за свободу Прибалтики. С другой стороны, американские официальные лица признавали опасность, которую представлял для мирового порядка распад или крах Советского Союза, особенно в сфере обращения с ядерным оружием. Буш нуждался в поддержке Горбачева, чтобы завершить германское урегулирование. Вспоминая Венгрию 1956 года, администрация не решалась, по словам Кондолизы Райс, «зажечь спичку в наполненной газом комнате».[2308] Поэтому она довольствовалась мягкими протестами и прекратила даже их, когда Горбачев предупредил, что вмешательство США препятствует его способности разрешить кризис. Литовцы протестовали против очередного Мюнхена; Конгресс агитировал за свободу Литвы. В июне Советы и литовцы выработали шаткое временное решение.