Чтение онлайн

Как всегда, конфликт в Косово оказался сложнее, чем предполагалось. Командующий НАТО генерал Уэсли Кларк, ещё один стипендиат Родса из Арканзаса, руководил войной из Брюсселя и столкнулся с незавидной задачей выработки стратегии, приемлемой для семнадцати союзников и разделенного Вашингтона. Больше всего проблем у него возникло с Пентагоном. Союзники недооценили решимость Милошевича. Бомбардировки проводились постепенно, и сербы упорно сопротивлялись им, вызывая в некоторых кругах воспоминания о Вьетнаме. Но Милошевич также неправильно оценил нежелание НАТО проигрывать. Столкнувшись с такой перспективой, союзники на апрельской встрече в Вашингтоне, посвященной пятидесятилетию альянса, согласились на эскалацию войны. Они резко усилили бомбардировки. Что ещё более важно, они санкционировали подготовку к использованию наземных войск. «Все варианты на столе», — публично подтвердил Клинтон.[2382]

То, что американские военачальники назвали революцией в военном деле, дало впечатляющие результаты. Это был новый вид высокотехнологичной войны, виртуальной войны, как казалось, которую вели профессиональные войска, не требуя от американского народа никаких жертв и минимально вмешиваясь в его жизнь. Гигантские бомбардировщики B–2 Stealth, которые нельзя было увидеть с земли, совершали четырнадцатичасовые перелеты с баз в Миссури, чтобы доставить большой груз двухтысячефунтовых бомб, управляемых системами глобального позиционирования с поразительной точностью, к целям на высоте пятьдесят тысяч футов. Бомбардировки опустошили сербские аэродромы и наземные силы, а в конечном итоге и сам Белград, что привело к мятежу войск и формированию политической оппозиции. В июне Милошевич уступил.[2383] В войне, которая велась с целью минимизации военных потерь Запада, погибло около десяти тысяч человек, многие из которых были мирными жителями, что перевернуло принципы справедливой войны, предусматривающие щадящее отношение к некомбатантам. Высокотехнологичная война в Косово обошлась только Соединенным Штатам примерно в 2,3 миллиарда долларов, что не по карману даже гипердержаве. Выдающийся военный историк Джон Киган с восторгом назвал результат «победой воздушной мощи и только воздушной мощи». В некотором смысле так оно и было, но угроза введения наземных войск и отказ России поддержать сербов также внесли свой вклад в исход.[2384]

Война в Косово решила сиюминутную проблему, не обеспечив долгосрочного решения. Милошевич потерпел поражение, что стало большим достижением, и в сентябре 2000 года — при значительной помощи США — те сербы, которые когда-то приветствовали его националистические разглагольствования, проголосовали за его отставку. Обвиненный в военных преступлениях во время боевых действий в Косово, он впоследствии предстал перед Международным трибуналом ООН по бывшей Югославии и умер до завершения процесса. Милошевич использовал начало войны, чтобы изгнать албанцев из Косово, что привело к новым человеческим страданиям и миллионам беженцев. Когда война закончилась, мстительная ОАК добивалась полной независимости и изгнания оставшихся сербов из Косова, делая жертвами тех, кто когда-то был преступником, и создавая новые политические проблемы. Хотя Клинтон вступал в войну с большой неохотой и воевал с величайшей осторожностью, он наслаждался победой НАТО. Поговаривали даже о «доктрине Клинтона», согласно которой Соединенные Штаты будут использовать свою мощь в случаях гуманитарных катастроф, когда затраты представляются приемлемыми, а перспективы успеха — разумными. На самом деле президент никогда открыто не формулировал такую политику. Общественная поддержка была невелика. В любом случае, такие войны не стали нормой в новом мировом порядке.[2385]

По иронии судьбы, президент, который вступил в должность с полной внутренней программой и мало интересовался внешней политикой, закончил свой второй срок тем, что стал президентом внешней политики. Разочарованный дома неумолимой и яростной республиканской оппозицией, он обратил своё внимание на заграницу, отправившись туда, куда американские президенты раньше не ездили: в Ботсвану, Словению, Южную Африку.[2386] Подталкиваемый ветеранами войны в Сенате, он бросил вызов приверженцам, нормализовав отношения с Вьетнамом в 1995 году. Пять лет спустя он стал первым президентом, посетившим бывшего врага. Он пробыл там четыре дня, дольше, чем принято для таких визитов. В Ханое и Хошимине он собрал огромные толпы. Его триумфальный визит стал для него самого и его страны своего рода завершением долгого и болезненного национального опыта.[2387]

Клинтон также принимал активное участие в международном миротворчестве, даже в таких извечных проблемных точках, как Северная Ирландия и Ближний Восток. Он и его специальный посланник, бывший лидер большинства в Сенате Джордж Митчелл, приложили немало усилий, чтобы стать посредниками в заключении непрочного соглашения о разделении власти между католиками и протестантами в охваченной войной Северной Ирландии. Сделка распалась до ухода Клинтона с поста президента, но она стала маленьким шагом на долгом пути к миру в этом истерзанном войной регионе.

В октябре 1993 года Клинтон председательствовал при подписании соглашений в Осло — соглашения, заключенного при посредничестве Норвегии, которое требовало от ООП признать Израиль и отказаться от терроризма, а от Израиля — передать сектор Газа и город Иерихон вновь созданной Палестинской автономии. Предполагалось, что это соглашение приведет к дальнейшим переговорам о статусе Западного берега и Иерусалима. Соглашение в Осло сразу же подверглось обстрелу со стороны экстремистов с обеих сторон. В ноябре 1995 года Рабин был убит студентом-юристом правого толка, по иронии судьбы, во время выступления с призывом к миру. Клинтон в последние годы своей жизни отчаянно пытался оживить мирный процесс. В 1998 году на восточном побережье штата Мэриленд он убедил жестко настроенного израильского премьера Биньямина Нетаньяху передать палестинцам большую часть Западного берега реки Иордан. Столкнувшись с жесткой оппозицией по возвращении на родину, премьер-министр отказался. В последний год своего правления Клинтон притащил нового премьер-министра Израиля Эхуда Барака и Арафата на встречу в Кэмп-Дэвид. Барак казался гибким, но Арафат отверг любую сделку, которая не предусматривала бы отход Израиля от границ, существовавших до 1967 года. Когда герой войны Ариэль Шарон в сентябре 2000 года совершил широко разрекламированный и провокационный визит в два самых святых места ислама в Иерусалиме, на Западном берегу вспыхнула новая интифада. Мирный процесс был мертв.[2388] Внешнеполитическое наследие Клинтона удивительно полно, учитывая нерешительность его администрации на первых порах и его личное пристрастие к внутренней политике. Соединенные Штаты сотрудничали с Россией, чтобы сократить ядерные запасы, оставшиеся со времен холодной войны. Они начали дипломатический диалог с Северной Кореей, чтобы противостоять растущей ядерной угрозе. Она расширила НАТО, включив в него некоторые восточные и центральноевропейские сателлиты бывшего Советского Союза, переписала мирный договор с Японией, заключенный после Второй мировой войны, а в 1996 году направила военные корабли, чтобы помочь разрядить опасный кризис в Тайваньском проливе. Администрация разветвлялась в новых направлениях. Активистка Хиллари Клинтон также много путешествовала за границей, продвигая радикальную идею о том, что права женщин должны занять место в международной повестке дня. Во второй срок она заручилась поддержкой Олбрайт, которая поручила дипломатам следить за соблюдением прав женщин на международном уровне.[2389]

В сфере международной политики, как заметил Гарри Уиллс, Клинтон был «внешнеполитическим минималистом, делая как можно меньше, как можно позже, в одном и том же месте».[2390] Он извинился за бездействие США в Руанде. На Балканах его администрация поначалу сильно оступилась, что привело к большим человеческим жертвам. К его чести, в конце концов он применил военную мощь США в сотрудничестве с НАТО, чтобы ограничить кровопролитие и выработать шаткие мирные договоренности в Боснии и Косово, несмотря на то, что народ и Конгресс практически не поддерживали такие интервенции. В общей сложности за восемь лет Клинтон восемьдесят четыре раза использовал вооруженные силы. Администрация Клинтона была первой, кто начал систематически заниматься тем, что станет самой острой проблемой национальной безопасности нового века: международным терроризмом. Она отреагировала на террористические атаки на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке в 1993 году, на казармы ВВС США в Саудовской Аравии в 1996 году, на посольства в Кении и Танзании в 1998 году и на эсминец USS Cole накануне выборов 2000 года, как правило, бессистемно, нанося спорадические авиаудары. Президент санкционировал убийство лидера террористической организации «Аль-Каида» Усамы бен Ладена, допустив один ближний промах с ракетой. Но он никогда всерьез не рассматривал возможность проведения наземных операций против базового лагеря бин Ладена в Афганистане или преследования его хозяина, правительства Талибана. За кулисами администрация работала с правительствами других стран, чтобы сорвать несколько крупных террористических заговоров, в том числе заговор против аэропорта Лос-Анджелеса в канун тысячелетия. Координатором контртеррористических операций был назначен неутомимый и резкий Ричард Кларк. Но настоящего ощущения срочности и, соответственно, стимула к решительным действиям не было. «Что для этого нужно, Дик? — пророчески спросил Кларка один из специалистов по терроризму. — Неужели „Аль-Каиде“ нужно напасть на Пентагон, чтобы привлечь их внимание?»[2391]

Как во внешней, так и во внутренней политике главные претензии администрации на успех лежали в области экономики.[2392] Своевременный заем на спасение в размере 25 миллиардов долларов помог предотвратить экономическую катастрофу в Мексике в 1995 году. Сохранив открытыми американские рынки, администрация также помогла сдержать последствия азиатского экономического краха 1997 года. В годы правления Клинтона Соединенные Штаты заключили более трехсот торговых соглашений. В то время как страна наслаждалась беспрецедентным процветанием, было мало признаков того, что глобализация способствовала процветанию менее развитых стран или приносила стабилизирующие и демократизирующие результаты, о которых заявляли её энтузиасты. Напротив, к концу века она вызвала мощный отпор со стороны профсоюзов и некоторых либералов внутри страны, а также лидеров развивающихся государств, которые, с одной стороны, возмущались конкурентными преимуществами богатых стран, а с другой — опасались внешних реформаторов, стремящихся навязать их магазинам трудовые и экологические стандарты.

Настроение американцев в конце века было триумфальным и самодовольным, замкнутым. Согласно опросу, проведенному в январе 2000 года, американцы поставили внешнюю политику на двадцатое место по важности. Следуя примеру кабельного телевидения, сетевые новости все больше концентрировались на развлечениях и мелочах и ещё больше сократили освещение событий за рубежом. В студенческих городках резко сократилось преподавание иностранных языков и краеведения. Расходы на оборону оставались на удивительно высоком уровне на протяжении 1990-х годов — более 325 миллиардов долларов в 1995 году. Соединенные Штаты сохранили способность вести две крупные войны одновременно. Но бюджет на внешние сношения был резко сокращен. Соединенные Штаты оказались в глубокой задолженности перед ООН и Всемирной организацией здравоохранения. Госдепартамент закрыл тридцать посольств и двадцать пять библиотек Информационного агентства США, что вызвало протест Кристофера, заявившего, что «нельзя продвигать американские интересы, спустив флаг».[2393] Внешняя политика играла не более чем побочную роль в президентской кампании 2000 года. Иностранцам казалось, что самодовольные американцы упиваются своим процветанием — меньшинство населения планеты безрассудно потребляет огромную часть её ресурсов. Америкой одновременно восхищались и её боялись. Другие народы видели в её способности проецировать свои ценности за рубеж угрозу своей идентичности. Потрясающая демонстрация военной мощи США в Косово обеспокоила как союзников, так и потенциальных врагов. Канцлер Германии Герхард Шредер беспокоился об опасности односторонних действий США. Один французский дипломат весной 1999 года заметил, что главной опасностью в международной политике является американская «гипердержава».[2394]

III

После очередного периода спотыканий и неопределенности новая республиканская администрация Джорджа Буша-младшего, сына бывшего президента, воспользуется возможностью, созданной разрушительными террористическими атаками 11 сентября 2001 года, чтобы осуществить самые революционные изменения во внешней политике США со времен доктрины Трумэна 1947 года.

Младший Буш в своей предвыборной кампании не дал ни малейшего намека на то, что его ждет. По сравнению с глубоко укоренившимся интернационализмом его отца, его опыт и мышление были приходскими. Выпускник Йельского университета и Гарвардской школы бизнеса, он мало путешествовал за границей, работал в основном в бизнесе, а в политике занимал лишь пост губернатора Техаса. В ходе предвыборной кампании он подчеркивал необходимость смирения в отношениях с другими странами. Он дистанцировался от ярлыка вильсонианского идеалиста, который он пытался навесить на демократов и особенно на своего оппонента, вице-президента Эла Гора, выражая презрение к гуманитарным интервенциям и «государственному строительству». «Нам не нужно, чтобы 82-й воздушнодесантный отряд сопровождал детей в детский сад» на Балканах, — добавила его будущий советник по национальной безопасности и единомышленник по внешней политике Кондолиза Райс, первая афроамериканка и первая женщина, занявшая этот пост. Соединенные Штаты больше не должны быть «мировым 911-м».[2395]

Буш попытался компенсировать недостаток подготовки, назначив, как казалось, сильную команду национальной безопасности. Назначение чрезвычайно популярного Колина Пауэлла на пост госсекретаря, первого афроамериканца на этой должности, обрадовало международников, возможно, больше, чем следовало бы, учитывая его стойкое неприятие использования силы в гуманитарных целях. Но реальная власть принадлежала министру обороны Дональду Рамсфелду и вице-президенту Дику Чейни. Эти двое работали вместе ещё со времен Никсона. Они разделяли мнение своего бывшего босса о том, что политика национальной безопасности является главным приоритетом. Мрачный по характеру, консервативный в своей политике, скрытный почти до степени зловещий, Чейни стремился вернуть президенту власть, которая, по его мнению, была утрачена в результате Уотергейта. Он стал самым могущественным вицепрезидентом в истории. Динамичный и жесткий Рамсфелд был мастером бюрократической войны. Их обоих глубоко взволновал провал США во Вьетнаме, развязку которого они наблюдали из Белого дома Форда. Они выступали против политики разрядки Киссинджера. Они считали, что Соединенные Штаты должны сохранять абсолютное военное превосходство и использовать свою мощь для продвижения собственных интересов, не позволяя ни тонкостям дипломатии, ни угрызениям совести союзников вставать на пути. Кроме того, они разделяли особенно напористую форму национализма.[2396] Менее заметным с самого начала, но не менее важным было присутствие на ключевых постах второго уровня таких неоконсерваторов, как Пол Вулфовиц, «Скутер» Либби и Дуглас Фейт, людей, которые страстно верили, что сила Америки должна быть использована для переделки мира по своему образу и подобию.