Чтение онлайн

Удача вновь улыбнулась Соединенным Штатам. Неминуемый срыв мирных переговоров в Вене и политические беспорядки во Франции угрожали возобновлением европейской войны. Столкнувшись с необходимостью отказаться от своих раздутых военных целей в Америке или вести затяжную и дорогостоящую войну, в которой, по словам премьер-министра, Британия «вряд ли добьется какой-либо славы или известности, соизмеримых с неудобствами, которые она причинит», Лондон выбрал лучшее из доблестей.[299] Участники переговоров подписали договор в канун Рождества. На следующий день они отпраздновали это событие говядиной, сливовым пудингом и тостами за маловероятный дуэт Георга III и Джеймса Мэдисона.

Гентский мир, названный циничным французским дипломатом «договором умолчаний», точно отражал тупиковую ситуацию на поле боя. В нём ничего не говорилось об импрессинге и других вопросах, из-за которых Соединенные Штаты вступили в войну. Британия отказалась от своей мстительной и экспансивной войны в пользу status quo ante bellum. Договор устанавливал северную границу Соединенных Штатов от Лесного озера до Скалистых гор по 49-й параллели и передавал спорную северо-восточную границу на рассмотрение арбитража. Американская делегация разделилась во мнениях по поводу требований Великобритании относительно реки Миссисипи и рыболовства. Новоангличанин Адамс был готов обменять британский доступ к Миссисипи на рыбные промыслы; Клей же категорически возражал против того, чтобы жертвовать западными интересами. Уже не в первый раз выступая в роли посредника между своими спорящими коллегами, уроженец Швейцарии Галлатин предложил отложить обсуждение этих вопросов на будущее, что, как оказалось, было мудрым решением. Британцы согласились.

Несмотря на неокончательный исход, война 1812 года оказала огромное влияние на будущее Северной Америки. Соединенные Штаты вступили в войну 1812 года, как и в 1775 году, будучи уверенными в сомнительной лояльности британских североамериканцев и даже надеясь, что они смогут сплотиться под призывами сбросить британскую «тиранию и угнетение». По иронии судьбы, усилия США по освобождению Британии от её провинций и ожесточенные бои на границе помогли пробудить в разрозненном населении Канады чувство сплоченности и даже зарождающийся национализм. Бывшие лоялисты Верхней Канады, в частности, испытывали огромную гордость за отпор захватчикам-янки, что способствовало росту антиамериканизма, сохранившегося в будущем. Война дала канадцам ощущение своей собственной истории и помогла создать «национальную идею».[300]

Война 1812 года также предопределила трагическую судьбу коренных американцев — окончательных проигравших в зашедшем в тупик конфликте. Битва при Темзе открыла Северо-Запад для экспансии США. Смерть Текумсеха разрушила хрупкие мечты об индейской конфедерации. На Юге конфликт между теми криками, которые стремились к согласию с Соединенными Штатами, и теми, кто выбрал сопротивление, перерос в июле 1813 года в войну. Американцы вторглись в страну криков с трех сторон, разрушая деревни и нанося большие потери. В марте 1814 года у Подковообразного изгиба ополченцы Эндрю Джексона разгромили криков и их союзников чероки, убив около тысячи храбрецов, что заставило даже закаленных индейских бойцов признать, что «резня была ужасной». Всего было убито около трех тысяч криков, 15 процентов населения. «Моего народа больше нет!» — сетовал вождь полукровок Уильям Уэзерфорд.[301] В последующем Договоре Форт-Джексона, навязанном аккомодационно настроенным крикам после яростных возражений, индейцы сдали без какой-либо компенсации двадцать пять миллионов акров, примерно половину своих земель, и отказались от любых будущих контактов с англичанами и испанцами. Гентский договор должен был восстановить status quo ante bellum в делах индейцев и мог быть истолкован как аннулирующий предыдущий договор в Форт-Джексоне, но на самом деле оба договора были ратифицированы в один день. В результате войны 1812 года иностранные государства больше никогда не будут вступать в переговоры с индейцами, лишив их того небольшого влияния, которое у них было. Индейцы больше никогда не будут угрожать экспансии США. С этого момента Соединенные Штаты навязывали им свою волю. Советы больше не были делом суверенных наций, ведущих переговоры на основе грубого равенства. В силу событий, если не закона и справедливости, дела индейцев стали для Соединенных Штатов вопросом внутренней политики, а не внешних отношений. Война 1812 года открыла путь к выселению индейцев и их уничтожению как народа.[302]

Хотя Соединенные Штаты не достигли ни одной из своих целей и едва избежали катастрофы, война стала важным шагом в их развитии. С установлением мира в Европе вопросы, приведшие к войне, утратили своё значение. Пройдет ещё пятьдесят лет, и роли поменяются местами, прежде чем вопросы о правах нейтралитета вновь возникнут. Соединенные Штаты выдержали серьёзное испытание без внешней помощи, продемонстрировав скептически настроенной Европе, что надежды на их скорый крах были беспочвенны. Впредь европейцы будут относиться к новой нации с большим уважением.

Вероятно, самым важным было воздействие на национальную психику. С 1783 по 1814 год европейцы неоднократно подвергали Соединенные Штаты оскорблениям и ставили под сомнение их существование как независимой нации. Внутри страны федералисты ставили под сомнение обоснованность принципов правительства и бросали вызов его власти. Многие республиканцы сами начали сомневаться в том, что такое правительство, как их, сможет выжить во враждебном мире. Продемонстрированная нацией способность выдержать испытание войной ослабила растущие сомнения в собственных силах. Двадцать шесть делегатов-федералистов из штатов Новой Англии собрались в Хартфорде, штат Коннектикут, в декабре 1814 года, чтобы рассмотреть требования, предъявляемые к национальному правительству. Новости из Гента и Нового Орлеана лишили Хартфордский съезд актуальности и сделали его объектом национальных насмешек. Партия федералистов была дискредитирована, и ей уже не суждено было оправиться. Республиканская партия вышла из войны более окрепшей, её престиж значительно вырос. Укрепилось национальное единство. «Они больше американцы, — заметил Галлатин о своих соотечественниках, — они чувствуют и действуют как единая нация».[303] Благодаря тому удивительному процессу, в результате которого память становится историей, повторяющиеся конфузы и близкие к катастрофе события, которыми была отмечена война, были забыты. Победы над величайшей державой мира отомстили за старые обиды и вернули национальную уверенность в себе. В частности, решающая победа странного отряда Джексона из пограничников, пиратов, свободных негров, креолов и индейцев над восемью тысячами опытных британских ветеранов в многомесячной битве при Новом Орлеане была воспринята как подтверждение превосходства добродетельных республиканских ополченцев над европейскими призывниками. Американцы узнали о Новом Орлеане и Гентском договоре примерно в одно и то же время, и этот неожиданный поворот событий оказал огромное психологическое воздействие. «Никогда ещё страна не занимала столь возвышенного положения», — с безудержной гиперболизацией восклицал республиканец из Массачусетса и судья Верховного суда Джозеф Стори. «Мы в одиночку противостояли завоевателю Европы».[304] «Каково наше нынешнее положение?» спросил Клей, ликуя. «Респектабельность и характер за рубежом, безопасность и уверенность дома…»

«Наш характер и Конституция стоят на прочном фундаменте, который никогда не будет поколеблен».[305] Таким образом, война 1812 года «вошла в историю не как бесполезная и дорогостоящая борьба, в которой Соединенные Штаты едва избежали расчленения и воссоединения [с метрополией], а как славный триумф, в котором нация в одиночку победила Наполеона-завоевателя и Владычицу морей».[306] Теперь, опираясь на прочный фундамент, Соединенные Штаты были готовы к завоеванию континента.

4. «Оставьте остальное нам»:

Ассертивная республика, 1815–1837 гг.

Во время напряженного разговора 27 января 1821 года государственный секретарь Джон Куинси Адамс и британский министр в Соединенных Штатах Стратфорд Каннинг обсуждали будущее Северной Америки. Подчеркивая экстравагантность мировых притязаний Британии, Адамс остроумно заметил: «Я не знаю, на что вы претендуете и на что вы не претендуете. Вы претендуете на Индию, вы претендуете на Африку, вы претендуете…» «Возможно, — саркастически заметил Каннинг, — на кусочек Луны». Адамс признал, что не знает о заинтересованности Британии в приобретении Луны, но, продолжил он, «на этом пригодном для жизни земном шаре нет ни одного места, на которое, как я могу утверждать, вы не претендуете». Когда он отверг право Британии на владение Орегоном, подразумевая сомнения в отношении всех её владений в Северной Америке, встревоженный Каннинг поинтересовался, не ставят ли Соединенные Штаты под сомнение позиции его страны в Канаде. Нет, — ответил Адамс. «Оставьте себе то, что принадлежит вам, а остальную часть континента предоставьте нам».[307]

То, что американский дипломат обратился к представителю самой могущественной страны мира в таких тонах, говорит о том, как далеко продвинулись Соединенные Штаты с 1789 года, когда Великобритания отказалась даже прислать министра в свою бывшую колонию. Заявление Адамса также выражало дух эпохи и подтверждало её главную внешнеполитическую цель. Благодаря индивидуальной инициативе и действиям правительства американцы после войны 1812 года стали ещё более настойчивыми во внешней политике. Они бросили вызов европейской торговой системе и стремились преодолеть торговые барьеры. Прежде всего, они нацелились на установление контроля над Северной Америкой и использовали любую возможность, чтобы устранить любые препятствия. Только могущественным англичанам они уступали право «держать своё». Испанцам, индейцам и мексиканцам они не давали такого права.

I

Стремление к созданию континентальной империи происходило в международной обстановке, весьма благоприятной для Соединенных Штатов. Благодаря системе баланса сил европейцы поддерживали шаткую стабильность в течение почти столетия после Ватерлоо. Отсутствие крупной войны ослабило угрозу иностранной интервенции, которая ставила под угрозу само существование Соединенных Штатов в первые годы их существования. Имперское стремление Европы не ослабевало, и с 1800 по 1878 год площадь контролируемой ею территории увеличилась почти вдвое.[308] Но акцент сместился с Северной и Южной Америки на Азию и Африку. Европейцы вновь обрели уважение к Соединенным Штатам, хотя и с недоверием. Британия и, в меньшей степени, Франция питали смутные надежды на сдерживание американской экспансии, но не прилагали для этого особых усилий. Периодические европейские кризисы отвлекали их от Северной Америки. Уязвимость Канады и растущая важность американского сырья и рынков для промышленной революции Великобритании сдерживали её вмешательство. В то время как американцы продолжали нервно опасаться английской угрозы, Королевский флот защищал полушарие от внешнего вмешательства, освобождая США от союзов и крупного военного ведомства. Нация наслаждалась редким периодом «свободной» безопасности, в котором она могла развиваться без серьёзных внешних угроз.[309]

Революции в Южной Америке во время и после наполеоновских войн открывали перед Соединенными Штатами возможности и таили в себе опасности. На континенте уже давно кипели настроения в пользу независимости. Когда в 1808 году Наполеон захватил контроль над Испанией и Португалией, вспыхнуло восстание. В Буэнос-Айресе возникла новая республика. Революционные лидеры Симон Боливар и Франсиско де Миранда возглавили восстания в Колумбии и Венесуэле, образовав недолговечную республику Новая Гранада. После 1815 года революции вспыхнули в Чили, Мексике, Бразилии, Гран-Колумбии и Центральной Америке. Многие североамериканцы симпатизировали революциям. Спикер Палаты представителей Генри Клей приветствовал «славное зрелище восемнадцати миллионов народов, борющихся за то, чтобы разорвать свои цепи и стать свободными».[310] Некоторые увидели возможности для прибыльной торговли. Озабоченные собственными кризисами и стремясь заполучить испанские территории, Соединенные Штаты сохраняли нейтралитет, но так, чтобы это было выгодно восставшим колониям. Мэдисон и Монро осторожно воздерживались от признания. Американские чиновники опасались, что Испания может попытаться вернуть свои колонии, а Британия — приобрести их, что грозило новым витком европейской интервенции.