Чтение онлайн

Война 1898 года не привела к изменению баланса сил в мире, но она ознаменовала начало новой эры в мировой политике. Революции на Кубе и Филиппинах и последовавшие за ними конфликты задали тон длительной борьбе между колонизаторами и колонизированными, которая стала одним из главных явлений XX века. Война положила конец Испанской империи и завершила гибель Испании как крупной державы. Она символически и осязаемо представила становление Америки как мировой державы. Война 1898 года привлекла внимание Европы так, как немногие другие события десятилетия. Европейцы ошиблись, полагая, что Соединенные Штаты сразу же станут крупным игроком в мировой политике. Они обладали способностью, но ещё не желанием действовать на глобальном уровне. Однако они правильно признали, что после войны они стали седьмой великой державой.[802] Действительно, хотя в то время это было далеко не очевидно, война 1898 года также ознаменовала начало того, что впоследствии назовут американским веком.

Уильям Маккинли председательствовал и во многом направлял эти изменения во внешней политике США. Будучи скорее практичным политиком, чем мыслителем, он не сформулировал нового видения роли Америки в мире. Скорее, он в полной мере использовал возможности, предоставленные войной 1898 года, отвечая на экспансионистские доктрины долга, доллара и судьбы и способствуя их популяризации. Он создал заморскую империю, укоренил влияние США в Карибском бассейне и Тихоокеанском регионе, а также начал утверждать независимую роль в Восточной Азии. В последние месяцы своего правления он настаивал на экономической взаимовыручке и более активном участии в делах мира. Выступая на выставке в Буффало 5 сентября 1901 года, он предупредил своих соотечественников, что со скоростью современных коммуникаций американская «изоляция больше не возможна и не желательна».[803] Через неделю он умер, став жертвой пули убийцы. Его преемник, Теодор Рузвельт, его полярная противоположность по характеру и стилю руководства, должен был принять вызов.

9. «Полыхающие добрыми намерениями»:

Соединенные Штаты в мировых делах, 1901–1913 гг.

Вопреки прогнозам европейцев, Соединенные Штаты не стали крупным игроком в мировой политике сразу после войны 1898 года. Будучи ярым англофилом, президент Теодор Рузвельт флиртовал с идеей союза с Великобританией, но он знал, что такое соглашение неосуществимо из-за относительной безопасности страны и её давнего отвращения к внешним связям. Кратковременная вспышка энтузиазма по поводу империи едва пережила войну с Испанией. Необходимость закрепить уже приобретенные территории отнимала много сил и ресурсов. Филиппинская война отвратила многих американцев от колоний. Будучи энтузиастом империи, Рузвельт к 1907 году сам признал, что Филиппины — ахиллесова пята Америки. Занимаясь укреплением своих позиций в таких традиционных зонах влияния, как Карибский бассейн и Тихоокеанский бассейн, Соединенные Штаты не приобретали новых колоний и не ввязывались в бешеную борьбу за союзы, которая была характерна для европейской политики перед Первой мировой войной. Они были великой державой, но ещё не участником системы великих держав.[804]

В период с 1901 по 1913 год Соединенные Штаты действительно играли гораздо более активную роль в мире. Переполненные оптимизмом и энтузиазмом, с традиционной уверенностью в своей добродетели в сочетании с вновь обретенной властью и статусом, американцы твёрдо верили, что их идеалы и институты — это путь в будущее. Частные лица и организации, часто сотрудничающие с правительством, взяли на себя основную роль в ликвидации последствий стихийных бедствий по всему миру. Американцы взяли на себя лидерство в деле укрепления мира во всём мире. Они начали оказывать давление на собственное правительство и другие страны, чтобы защитить права человека в тех странах, где они находятся под угрозой. Идеальный образец настроения нации в новом веке, Рузвельт продвигал то, что он называл «цивилизацией», через такие разнообразные начинания, как строительство Панамского канала, управление имперскими владениями на Филиппинах и в Карибском бассейне, и даже посредничество в спорах и войнах великих держав. «Сегодня мы лопаемся от благих намерений», — провозгласил в 1899 году журналист Э. Л. Годкин.[805]

I

«В какой игровой мяч превратилась наша планета», — восклицал на рубеже веков писатель Джек Лондон. «Пар сделал её части доступными… Телеграф уничтожает пространство и время».[806] Действительно, к 1900 году мир заметно уменьшился. Пароходы пересекали Атлантику менее чем за неделю — «гигантские пароходы», пересекавшие «Нью-Йоркские проливы», как называли их американцы.[807] Кабель соединил большую часть земного шара. Во многих странах отпала необходимость в паспортах, люди легко переезжали из одной страны в другую, чтобы посетить её или поработать. Революция в технологиях и транспорте позволила вести крупномасштабную торговлю и осуществлять международные инвестиции. Торговля и капитал относительно свободно перемещались через национальные границы. Эта ранняя глобализация капитализма заставила некоторых энтузиастов провозгласить новую эру мира во всём мире. Применяя современные идеи к теориям Просвещения, британский бизнесмен Норман Энджелл в своём бестселлере 1910 года «Великая иллюзия» провозгласил капитализм изначально мирной системой, которая делает ненужными формальные империи, основанные на владении территорией, и таким образом может устранить соперничество великих держав и сделать войну немыслимой из-за потенциальной стоимости как для победителей, так и для проигравших.

Энджелл также признавал разрушительный потенциал современных национальных государств, который, по сути, вместе с экспансией капитализма, технологическими и геополитическими изменениями открывал путь к самому кровавому веку в истории. Начало 1900-х годов стало высшей точкой империализма. В 1901 году великие державы содержали 140 колоний, протекторатов и зависимых территорий, занимавших две трети земной поверхности и треть населения планеты. «Нет ни одной оккупированной земли, которая не была бы украдена», — подметил юморист Марк Твен после мирового турне 1890-х годов.[808] Возвышение Германии, Японии и Соединенных Штатов и гибель Испанской империи нарушили существующий порядок и вызвали неуверенность и страх среди устоявшихся держав, что выразилось в ожесточенном колониальном соперничестве, разгорающейся гонке вооружений и изменчивых альянсах. В ходе дипломатической революции масштаба мамонта традиционные враги Британия и Франция объединились, чтобы противостоять зарождающейся угрозе со стороны Германии. Сближение Британии с её древним соперником Россией, в свою очередь, вызвало у Германии страх перед окружением. Растущая жесткость союзов и эскалация гонки вооружений привели к тому, что кризис в самой отдалённой точке мира мог ввергнуть Европу в пучину пожара.

Русско-японская война 1904–5 годов ещё больше пошатнула и без того шаткую международную систему. Откровения об ошеломляющей слабости России дали Германии мимолетное преимущество в соперничестве великих держав, что усилило тревогу в Британии и Франции. Удивительно легкая победа азиатской нации над европейцами бросила вызов теориям расового превосходства, которые лежали в основе европоцентричного миропорядка, и вселила надежду в азиатов, стонущих под гнетом империализма. Это было «как открытие нового странного мира», — писал вьетнамский патриот Фан Бой Чау. «Мы становились все более воодушевленными и интенсивными в своей приверженности нашим идеалам».[809] В период с 1900 по 1912 год также произошли первые вспышки революций, которые потрясут двадцатый век. Война с Японией помогла спровоцировать неудачную революцию в России в 1905 году, которая стала предвестником грядущих более радикальных потрясений. Республиканцы свергли разлагающийся маньчжурский режим в Китае в 1911 году, положив начало почти четырем десятилетиям внутренней борьбы и агитации против иностранного господства. Революции также вспыхнули в Мексике и Иране. Во всех этих волнениях начала XX века крестьяне, промышленные рабочие, мелкая буржуазия и провинциальная элита бросали вызов устоявшимся правительствам, противостоя угрозам, исходящим от иностранных держав и друг друга. Их успех был ограничен, но они намекали на шаткость установленного порядка и грядущие потрясения.[810]

По своим размерам и численности населения Соединенные Штаты явно были великой державой. В период с 1900 по 1912 год в союз были приняты последние из первоначальных сорока восьми штатов, что завершило формирование континентальной части Соединенных Штатов. Территория материка превышала три миллиона квадратных миль; новая заморская империя занимала 125 000 квадратных миль, простираясь на полмира. Все ещё быстро растущее население превысило семьдесят семь миллионов человек в 1901 году и с каждым днём становилось все более разнообразным. Только за время президентства Рузвельта в Соединенные Штаты въехало почти восемь миллионов иммигрантов. К 1910 году в двенадцати крупнейших городах Америки население на треть состояло из иностранцев. В Нью-Йорке, как утверждалось, «было больше итальянцев, чем в Неаполе, больше немцев, чем в Гамбурге, вдвое больше ирландцев, чем в Дублине, и больше евреев, чем во всей Западной Европе».[811] Приток этих новых иммигрантов разжег нативистские страсти и существенно повлиял на внешние отношения США.

В экономическом плане Соединенные Штаты были первыми среди равных. Доход на душу населения был самым высоким в мире, хотя средний показатель скрывал грубое и растущее неравенство между богатыми и бедными. Производительность труда в сельском хозяйстве и промышленности резко возросла; национальное богатство удвоилось в период с 1900 по 1912 год. Благоприятный торговый баланс позволил резко увеличить объем иностранных инвестиций — с 700 миллионов долларов в 1897 году до 3,5 миллиарда долларов к 1914 году. В том же году сократился некогда зиявший разрыв между долгами американцев за рубежом и их долгами, что вызвало предсказания о том, что Нью-Йорк вскоре станет центром мировых финансов. «Лондон и Берлин стоят в совершенном ужасе, — заметил в 1901 году писатель Генри Джеймс, — наблюдая, как нос Пьерпонта Моргана, пылающий над волнами, ужасающе приближается к их банковским хранилищам».[812] Консолидация промышленности, начавшаяся в конце девятнадцатого века, продолжалась и в начале двадцатого. Все больше и больше корпораций переходило под контроль крупных нью-йоркских банковских домов.

Политическая жизнь страны была сосредоточена вокруг адаптации к этим изменениям. Прогрессивное движение состояло из почти обескураживающей мешанины порой противоречивых групп. Их объединяла вера в прогресс и убежденность в том, что проблемы могут быть решены с помощью профессиональных знаний. Прогрессисты стремились справиться с беспорядками 1890-х годов, применяя современные методы решения проблем. Они придавали большое значение бюрократии и рассматривали правительство как важнейший инструмент порядка и прогресса.[813]

Настроение американцев на рубеже веков было беспредельным оптимизмом и беззаботным изобилием. Возвращение процветания залечило раны, открытые в 1890-х годах. Американцы вновь восхищались своей производительностью и превозносили своё материальное благополучие. Поражение Испании наполнило нацию гордостью. «Здесь нет ни одного человека, который не чувствовал бы себя на четыреста процентов больше в 1900 году…», — заметил сенатор от Нью-Йорка Чонси Депью, — «теперь, когда он является гражданином страны, ставшей мировой державой».[814] Американцы, да и некоторые европейцы, больше чем когда-либо верили, что их образ действий будет преобладать во всём мире. В 1906 году Вудро Вильсон заявил аудитории, что огромная жизненная сила Соединенных Штатов приведет их к новым рубежам, выходящим за пределы Аляски и Филиппин: «Скоро……берега Азии, а затем и автократической Европы услышат, как мы стучимся в их заднюю дверь, требуя впустить американские идеи, обычаи и искусство».[815] Первое поколение историков внешней политики США разделяло это воодушевление по поводу новой роли страны в мире. Арчибальд Кэри Кулидж приветствовал становление своей страны как одной из тех наций, которые «непосредственно заинтересованы во всех частях света и чей голос должен быть услышан».[816]