Чтение онлайн

Возможно, в долгосрочной перспективе антиимпериалисты были сильнее, но ближайший исход не определялся логикой или силой аргументов. У администрации было преимущество инициативы, возможность предложить что-то позитивное народу, все ещё одурманенному военными триумфами. Многим американцам показался соблазнительным призыв британского поэта Редьярда Киплинга в феврале 1899 года взять на себя «бремя белого человека», впервые опубликованный за несколько дней до того, как Сенат принял решение об аннексии. Республиканцы также имели солидное большинство в Сенате. Представляя собой удивительно разнородную группу, антиимпериалисты были разобщены между собой и не имели эффективного руководства. Им приходилось, по выражению Джеймса, «дуть холодом на горячее волнение».[770] В одном из первых примеров двухпартийности во внешней политике Уильям Дженнингс Брайан, титулярный лидер демократической оппозиции, подпортил антиимпериалистическое дело и разозлил его лидеров, приказав своим сторонникам голосовать за мирный договор с Испанией, предусматривавший аннексию Филиппин, чтобы закончить войну. С Филиппинами можно было разобраться позже. Начало войны на Филиппинах накануне голосования в Сенате укрепило поддержку договора. В феврале 1899 года Сенат, который Лодж назвал «самой тяжелой, самой близкой борьбой, которую я когда-либо знал», одобрил договор со счетом 57–21 — на один голос больше, чем требовалось, и этому результату способствовало отступление одиннадцати демократов.[771] Маккинли был легко переизбран в 1900 году в ходе кампании, в которой империализм был не более чем второстепенным вопросом.

IV

В то время как в Соединенных Штатах не утихали великие дебаты, администрация Маккинли занялась укреплением контроля над новой империей. Президент поклялся, что обещание Теллера будет «свято соблюдаться», но он также настаивал на том, что «новая Куба» должна быть связана с Соединенными Штатами «узами особой близости и прочности». Многие американцы считали, что аннексия — это вопрос времени и что, как и в случае с Техасом, Калифорнией и Гавайями, она будет развиваться естественным путем — «аннексия путем аккламации», как назвал её один чиновник. Некоторые действительно считали, что этому будет способствовать то, как Соединенные Штаты осуществят оккупацию. «Лучше добиться благосклонности дамы по её согласию, после разумного ухаживания, — заметил военный министр Элиху Рут, — чем насиловать её».[772] Соединенные Штаты установили тесные связи с кубинскими людьми, обладающими собственностью и положением, — «нашими друзьями», — называл их Рут, — многие из них были экспатриантами, некоторые — гражданами США. Была создана армия, тесно связанная с Соединенными Штатами. Она проводила благотворительные акции. Оккупационное правительство ввело постановления, облегчающие чужакам приобретение земли, построило железные дороги и, по крайней мере косвенно, поощряло эмиграцию американцев. «Мало-помалу весь остров переходит в руки американских граждан, — восклицал в 1903 году один из луизианских журналов, — это самый короткий и надежный путь к его присоединению к Соединенным Штатам».[773]

Ожидаемый результат не оправдался, и для установления связей, к которым стремился Маккинли, пришлось искать другие средства. За исключением небольшого меньшинства, состоящего из проамерикански настроенных людей, на Кубе не развились настроения в пользу аннексии. Национализм оставался сильным и даже усилился в условиях оккупации. Первые выборы прошли не так, как хотели американцы; некоторые чиновники продолжали опасаться, что кубинцы африканского происхождения могут ввергнуть нацию в «Хайти № 2». Начало войны на Филиппинах в начале 1899 года вызвало аналогичные опасения за Кубу.

Стремясь уйти, но желая сохранить контроль над номинально независимой Кубой, Соединенные Штаты приняли так называемую поправку Платта, чтобы создать и сохранить протекторат. Разработанная Рутом и приложенная к законопроекту о военных ассигнованиях, одобренному Конгрессом в марте 1901 года, она запрещала Кубе заключать любые договоры, которые могли бы нанести ущерб её независимости, предоставлять уступки любой иностранной державе или брать на себя государственный долг, превышающий её платежеспособность. Он прямо наделял Соединенные Штаты правом вмешиваться во внутренние дела Кубы и предусматривал два места для размещения американских военно-морских баз. «Конечно, в соответствии с поправкой Платта Куба практически не имеет независимости», — откровенно признал военный губернатор генерал Леонард Вуд.[774] Когда кубинцы воспротивились этому очевидному посягательству на их суверенитет уличными демонстрациями, маршами, митингами и петициями, Соединенные Штаты потребовали включить поправку в свою конституцию или подвергнуться бессрочной оккупации. Поправка прошла с перевесом в один голос. «Либо аннексия, либо республика с поправкой», — сетовал один кубинец, — «я предпочитаю последнее». «Куба мертва, мы порабощены навечно», — протестовал один патриот.[775]

Договор о взаимности 1903 года стал экономическим аналогом поправки Платта. После войны Куба превратилась в пустошь. После неё Соединенные Штаты приступили к созданию неоколониальной экономической структуры, основанной на выращивании сахара и табака как основных товарных культур и тесно связанной с американским рынком. Американцы, не получив поддержки от своего правительства, начали скупать сахарные поместья у беглых испанцев и нищих кубинцев. Используя Гавайи в качестве модели, американские чиновники видели в свободной торговле средство для продвижения аннексии путем «естественных добровольных и прогрессивных шагов, одинаково почетных для обеих сторон». Взаимность якобы оживит сахарную промышленность, укрепит позиции кубинских собственников и будет способствовать тесным связям с Соединенными Штатами. Это привело бы к усилению зависимости Кубы от одной культуры и одного рынка. Это соглашение, естественно, вызвало недовольство со стороны американских производителей тростника и свеклы. Кубинские националисты протестовали против того, чтобы заменить Соединенные Штаты «нашей старой родиной». Соглашение, утвержденное в 1903 году, стало основой для кубинско-американских экономических отношений на более чем полвека. Таким образом, война 1898 года закончилась тем, что Куба оказалась под протекторатом США. Неудивительно, что для кубинцев она осталась «задумчивой заботой». В то время как американцы вспоминали войну как нечто, что они сделали для кубинцев, и ожидали от Кубы благодарности, кубинцы воспринимали её как нечто, сделанное по отношению к ним. Предательство 1898 года послужило основой для очередной кубинской революции в середине века.[776]

Приобретение тихоокеанской империи превратило экспансионистскую мечту об Исламском канале в неотложный приоритет. Оборона Гавайских и Филиппинских островов требовала более легкого доступа к Тихому океану, что было подчеркнуто во время войны, когда линкору «Орегон» потребовалось шестьдесят восемь дней, чтобы добраться из Пьюджет-Саунда до Кубы. Канал также дал бы Соединенным Штатам конкурентное преимущество на рынках Тихого океана и Восточной Азии. Наличие давно желанных военно-морских баз в Карибском бассейне теперь давало средства для его защиты. Так, после войны с Испанией администрация Маккинли заставила Британию расторгнуть договор Клейтона-Булвера. Угроза принятия Конгрессом закона, предписывающего Соединенным Штатам строить канал без учета договора 1850 года, подтолкнула британцев к переговорам. Когда Сенат резко возразил против договора, дающего Соединенным Штатам право строить и эксплуатировать канал, но не укреплять его, Государственный департамент настоял на возобновлении переговоров. Озабоченный европейскими проблемами и собственной имперской войной в Южной Африке и стремясь к хорошим отношениям с Вашингтоном, Лондон уступил Соединенным Штатам в договоре, заключенном в ноябре 1901 года, исключительное право на строительство, эксплуатацию и укрепление канала, что стало недвусмысленным знаком признания главенства США в Карибском бассейне. Все было готово для начала проекта, который с большим энтузиазмом будет реализован преемником Маккинли Теодором Рузвельтом.[777]

Умиротворение Филиппин оказалось гораздо более сложным и дорогостоящим. Маккинли красноречиво говорил о «благожелательной ассимиляции» и настаивал на том, что «наши бесценные принципы не меняются под тропическим солнцем. Они идут вместе с флагом».[778] Но он также приказал установить неоспоримую власть США. Вскоре Соединенные Штаты оказались в состоянии войны с повстанцами Агинальдо. Филиппинцы наивно рассчитывали добиться признания своей независимости, а затем рассчитывали, что Сенат США провалит мирный договор. Многие американцы относились к филиппинцам с презрением. Напряжение росло на прилегающих к Маниле территориях, пока инцидент в феврале 1899 года не спровоцировал войну. Американцы назвали этот инцидент «Филиппинским восстанием», тем самым причисляя противника к мятежникам против законно установленной власти. Филиппинцы же рассматривали её как войну за независимость, которую законное правительство ведет против внешнего угнетателя. Это была особенно жестокая война, ненависть с обеих сторон подогревалась национализмом, расой и тропическим солнцем. Некоторое время она вызывала огромные споры в Соединенных Штатах, а затем была в значительной степени забыта, пока очевидные, хотя и часто преувеличенные параллели с войной во Вьетнаме не возродили интерес к ней в 1960-х годах.

Оккупационная армия и гражданские чиновники США всерьез восприняли обвинение Маккинли в «благожелательной ассимиляции», стремясь ослабить сопротивление с помощью просвещенной колониальной политики. Военные разработали программу «умиротворения», чтобы заручиться поддержкой филиппинцев: они строили дороги и мосты, открывали школы, боролись с двойным бедствием — оспой и проказой — с помощью государственных медицинских учреждений и распределяли продовольствие там, где оно было наиболее необходимо. Они начали перестраивать испанскую правовую систему, реформировать налоговую систему и создавать местные органы власти. Для реализации своей политики Маккинли в 1900 году отправил на Филиппины своего соотечественника из Огайо Уильяма Говарда Тафта. Тафт разделял общий американский скептицизм в отношении способности филиппинцев к самоуправлению, но он также принял искреннее чувство Маккинли по отношению к «маленьким коричневым братьям» Америки. Он начал «политику притяжения», привлекая в Соединенные Штаты представителей высшего класса илюстрадос для управления островами под колониальной опекой. Они помогли создать филиппинскую политическую партию с собственной газетой и патронажем по американскому образцу. Колониальная политика Соединенных Штатов лишила Агинальдо поддержки, в то же время избавив страну от некоторых издержек и позора прямого империализма. В то же время американские чиновники на местах укрепляли связи со старой элитой испанской эпохи, гарантируя, что она останется у власти ещё долго после их ухода. Они начали процесс американизации островов.[779]

Со временем американские войска также подавили повстанческое движение, что было нелегко сделать на архипелаге из семи тысяч островов, занимающем площадь в полмиллиона квадратных миль, с населением в семь миллионов человек. Американские добровольцы и регулярные войска отлично сражались и поддерживали высокий боевой дух против часто неуловимого врага в сложных условиях, удушающей жары и влажности, проливных муссонных дождей, непроходимых джунглей и труднопроходимых гор. После периода проб и ошибок армия разработала эффективную стратегию борьбы с повстанцами. Программы гражданских действий помогли завоевать поддержку филиппинцев и ослабить повстанцев. Позднее, в ходе войны, армия стала проводить «политику наказания», проводя жестокие и зачастую жестокие кампании против очагов сопротивления. Соединенные Штаты не совершали геноцида на Филиппинах; зверства не санкционировались и не оправдывались. Однако под давлением партизанской войны в тропиках применялись жестокие меры. Американцы стали рассматривать войну в расовых терминах, как конфликт «цивилизации», по словам Рузвельта, против «чёрного хаоса дикости и варварства». Американские войска часто применяли к филиппинскому врагу такие расовые эпитеты, как «ниггер», «сумрачный парень», «чёрный дьявол» или «гу-гу» (последнее слово — неопределенного происхождения и основа для «гука», используемого солдатами в Корейской и Вьетнамской войнах). Война также породила слово boondock, происходящее от тагальского bonduk, что означает «отдалённый», которое для солдат имело тёмный и зловещий подтекст.[780] Чтобы получить информацию о партизанах, американские войска использовали пресловутое «лечение водой», которому якобы научились у филиппинцев, работавших с ними: в рот пленного вставляли бамбуковую трубку и вливали в его «безвольное горло» грязную воду — «чем грязнее, тем лучше». В Батангасе в конце войны американцы прибегли к тактике, не похожей на ту, что использовал презираемый Вейлер на Кубе: они заставили население переселиться в защищенные районы, чтобы изолировать партизан от тех, кто служил им источником снабжения. После «резни в Батангиге», в которой погибло сорок восемь американцев, генерал Джейкоб Смит приказал превратить остров Самар в «воющую пустыню». Хотя эти события не были типичными для войны, они были использованы для её дискредитации и стали клеймом. Они вызвали возмущение на родине, спровоцировали слушания в Конгрессе, продолжавшиеся с января по июнь 1902 года, и оживили заглохшее антиимпериалистическое движение.[781]

Американцы слишком часто приписывают исход мировых событий тому, что они сами делают или не делают, но в Филиппинской войне повстанцы внесли огромный вклад в собственное поражение. Агинальдо и его главный полевой командир, аптекарь, любитель военной техники и поклонник Наполеона, по глупости приняли традиционную стратегию войны, понеся невосполнимые потери в первых фронтальных атаках на американские войска, прежде чем с запозданием прибегнуть к партизанской тактике. К тому времени, когда они изменились, война могла быть уже проиграна.[782] Хотя филиппинцы сражались храбро — боло-мужчины иногда орудовали мачете, за что и получили своё название, — им не хватало современного оружия и умелого руководства. Учитывая географические трудности, они так и не смогли создать централизованную организацию и командование. Разделенные на фракции, они были уязвимы для американской тактики «разделяй и властвуй». Агинальдо и другие лидеры повстанцев были выходцами из сельской знати и никогда не отождествляли себя с крестьянством и не разрабатывали программ, обращенных к нему. В некоторых районах партизаны отторгали население, захватывая продовольствие и уничтожая имущество — некоторые филиппинцы, по иронии судьбы, находили удовлетворение своих потребностей лучше у американцев.[783] Повстанцы возлагали слишком большие надежды на избрание Брайана в 1900 году и сочли его поражение крайне деморализующим. Захват Агинальдо в марте 1901 года в ходе дерзкого рейда филиппинских скаутов, союзных Соединенным Штатам и выдававших себя за подкрепление повстанцев, произошел в то время, когда повстанцы уже переживали военные поражения. Если это и не стало переломным моментом в войне, то помогло сломить хребет повстанцам, хотя бои в отдалённых районах продолжались ещё долгие годы.

4 июля 1902 года новый президент Теодор Рузвельт решил объявить войну оконченной, а власть США подтвержденной. Победа далась ценой более чем 4000 погибших и 2800 раненых американцев, что составило 5,5% потерь, один из самых высоких показателей среди всех американских войн. Расходы до 1902 года составили около 600 миллионов долларов. По оценкам Соединенных Штатов, 20 000 филиппинцев погибли в бою и до 200 000 гражданских лиц погибли по причинам, связанным с войной. Внутри страны война принесла разочарование в имперской миссии нации.