Чтение онлайн

Те, кто после Первой мировой войны традиционно обращался за капиталом к европейским и особенно британским банкирам, поневоле обратились к Соединенным Штатам. Инвестиции в виде кредитов к концу десятилетия превысили 15 миллиардов долларов, причём большинство из них были долгосрочными займами странам-должникам. Частные американские кредиторы влили огромные суммы денег в Латинскую Америку и Японию. Американские займы сыграли решающую роль в стабилизации разрушенной войной экономики Германии. Они помогли создать благоприятный торговый баланс и позволили другим странам покупать американские товары.[1114]

Ещё более значительным было значительное расширение прямых инвестиций, приведших к строительству американских заводов за рубежом. В 1920-х годах объем таких инвестиций вырос до 4 миллиардов долларов, что стало первой великой эпохой транснациональных корпораций. Эти организации будут играть все большую роль в мировой экономике и играть решающие политические роли в государствах по всему миру. Американских бизнесменов привлекали близость к рынкам, отсутствие высоких тарифов и дешевая рабочая сила. Они часто заключали выгодные сделки с дружественными местными правительствами. Наиболее широкое распространение эта практика получила в Европе, где в 1920-х годах объем инвестиций увеличился более чем в два раза и было создано более 1300 фирм. Такие корпорации, как Ford и General Motors, доминировали в автомобильной промышленности Европы и Канады. Такие компании, как General Electric и International Telephone and Telegraph, взяли на себя коммунальные и коммуникационные услуги по всему миру; к 1930 году GE инвестировала 500 миллионов долларов только в одиннадцать стран Латинской Америки. International Business Machines и Remington Rand доминировали в производстве и продаже офисного оборудования. Нефтяные компании строили нефтеперерабатывающие заводы и расширяли маркетинговые операции по всему миру. Пресловутая United Fruit Company скупала плантации и контролировала железные дороги и портовые сооружения по всей Центральной Америке и Карибскому бассейну. Будучи богаче большинства так называемых банановых республик, в которых она работала, она также обладала огромной политической властью.[1115] К 1930 году прямые инвестиции США превысили инвестиции Франции, Голландии и Германии вместе взятых.

Американские транснациональные корпорации также эксплуатировали важнейшие сырьевые ресурсы. Соблазненная перспективой богатства «за пределами мечтаний скупости», семья Гуггенхаймов при поддержке правительства заключила очень выгодное соглашение, дающее ей контроль над добычей чилийской селитры.[1116] Стремясь к независимым поставкам крайне необходимого каучука, правительство также поощряло промышленника Харви Файерстоуна арендовать либерийские земли, на которых можно было выращивать каучуковые деревья. Оно также поддержало Файерстоуна, организовав квазиофициальный заем, согласно которому американские «советники», по примеру центральноамериканских республик, должны были взять на себя ответственность за либерийские финансы.[1117] Встревоженные перспективой нехватки нефти, американцы, часто при поддержке правительства, развернули глобальную кампанию по добыче драгоценного сырья. Госдепартамент добивался открытых дверей на Ближнем Востоке и выступал против британских и французских сделок по разделу Месопотамии. В конце концов, при поддержке Госдепартамента американские нефтяники заключили «Соглашение о красной линии», разделив с европейскими фирмами новые щедрые ресурсы, обнаруженные в Ираке. Правительство также поддерживало усилия нефтяников по возвращению контроля над конфискованными нефтяными месторождениями в Мексике и Советском Союзе или, по крайней мере, по обеспечению разумной компенсации. Кроме того, американцы воспользовались щедростью жестокого и продажного диктатора генерала Хуана Висенте Гомеса по отношению к природным ресурсам своей страны, чтобы освоить огромные нефтяные месторождения, открытые в Венесуэле в 1920-х годах. Ажиотаж продолжался до тех пор, пока открытие новых нефтяных месторождений в Техасе не превратило ожидаемый дефицит в перенасыщение.[1118] Бурная экономическая экспансия 1920-х годов привела к беспрецедентному вовлечению США в мировую экономику и способствовала краткосрочному процветанию, но не всегда отвечала более широким национальным интересам. Несмотря на разговоры об экономической взаимозависимости и ценности внешней торговли, внутренний рынок оставался наиболее важным для экономики, а внутренние приоритеты, как правило, превалировали над внешнеполитическими целями. Например, на протяжении всего десятилетия желание сохранить низкие налоги внутри страны представляло собой непреодолимое препятствие для списания военных долгов союзников и снижения репараций Германии. Настаивание производителей на сохранении высоких тарифов для защиты от ожидаемого наплыва европейского импорта искажало торговый баланс в пользу Соединенных Штатов, затрудняя другим странам покупку их продукции. Кредиты частично компенсировали разницу, но только до тех пор, пока американские банкиры могли и хотели их размещать. Таким образом, послевоенная экономическая политика США обеспечила не более чем шаткий фундамент для долгосрочного международного и внутреннего процветания.[1119]

Хотя американцы в целом соглашались с целями внешнеэкономической политики, они часто резко расходились во мнениях относительно методов. Внутри правительства США между торговым и государственным департаментами шла ожесточенная борьба за влияние. Бизнес-сообщество было резко разделено не только соперничеством между конкурирующими фирмами в одних и тех же отраслях, но и между предприятиями, работающими на внутреннем и международном рынках, между производителями и экспортерами. В результате получилась мешанина порой противоречивых стратегий, а не последовательная, тесно интегрированная внешнеэкономическая политика.

При всей смелости заявлений о сотрудничестве бизнеса и государства во внешнеэкономической политике, цели этих двух сторон часто противоречили друг другу. Особенно это касалось иностранного кредитования, где усилия, направленные на то, чтобы частные займы служили более широким национальным интересам, часто сталкивались с бюрократическим соперничеством и императивами бизнеса. Гувер считал, что правительство должно осуществлять определенный надзор за частными займами, чтобы обеспечить их надежность, повысить вероятность того, что они действительно будут способствовать экономическому развитию, и предотвратить их использование в целях, угрожающих интересам США, например, путем расширения вооружений. Он часто сталкивался с жесткой оппозицией со стороны Государственного департамента и банкиров. Хьюз стремился использовать кредиты в более широких политических целях — добиться уступок от Мексики на переговорах по нефти, подтолкнуть правительства стран Карибского бассейна в желаемом направлении или способствовать экономическому развитию и территориальной целостности Китая. Банкиры же, по понятным причинам, стремились в основном к прибыли. В результате правительство осуществляло свободный надзор за кредитами, но не имело реальных возможностей для их принудительного взыскания. Результат оказался в лучшем случае неоднозначным. Банкиры отказывали Китаю в кредитах, к которым призывал Госдепартамент, поскольку считали их слишком рискованными, но при этом обходили правительственные ограничения и субсидировали японский империализм в Маньчжурии. В Карибском бассейне кредиты, которые Госдепартамент предлагал для достижения своих политических целей, оказывались экономически несостоятельными. Некоторые займы отклонялись по легкомысленным причинам — например, отказ в кредите чешскому пивоваренному заводу в эпоху запрета, — в то время как другие помогали финансировать перевооружение Германии. Бизнесмены ссорились между собой по поводу кредитной политики, экспортеры горько жаловались, что банкиры финансируют закупки их иностранных конкурентов. В результате возникла «своего рода сумеречная зона» между ответственностью правительства и laissez-faire, которая никогда по-настоящему не работала, но никогда по-настоящему не рассматривалась и не исправлялась.[1120]

Вместо того чтобы способствовать модернизации и стабильности в развивающихся странах, транснациональные корпорации стали играть сложную и зачастую дестабилизирующую роль. Например, на Кубе дочерняя компания General Electric, American and Foreign Power Company (AFP), обновила оборудование и методы управления, улучшила сервис, платила более высокую, чем местная, зарплату, и создавала стимулы, в том числе спонсировала спортивные команды, для повышения лояльности сотрудников. Компания также установила тесные связи с местной элитой и вмешивалась в кубинскую политику, поддерживая таких лидеров, как жестокий Херардо Мачадо, который, в свою очередь, защищал её от регулирования. Высокие тарифы, устанавливаемые американским гигантом коммунальных услуг, и его попытки навязать американские корпоративные ценности вызвали ответную реакцию кубинцев. Многие руководящие должности были отданы североамериканцам, а кубинские рабочие были вытеснены. Политика AFP вызвала сопротивление кубинцев в виде забастовок и потребительских бойкотов, которые приобрели дополнительный аспект националистического противостояния внешнему угнетению. По иронии судьбы, кубинцы адаптировали некоторые ценности американской корпоративной культуры в своих собственных целях, существенно изменив своё собственное общество и его связи с США.[1121]

III

Экономическая экспансия была неразрывно связана с достижением основных внешнеполитических целей США в 1920-е годы. Республиканские политики не были невежественны или безразличны к внешнему миру. Напротив, Великая война самым наглядным образом продемонстрировала им важность событий за рубежом для процветания и безопасности их страны. Мир и порядок были жизненно важны для американской торговой экспансии, которая, в свою очередь, была важна для процветания. С другой стороны, американская торговля могла способствовать экономическому росту в других частях света, тем самым ослабляя недовольство, порождавшее революции. Не будучи изоляционистами в решении важнейших послевоенных проблем, лидеры республиканцев в беспрецедентной степени вовлекли Соединенные Штаты в восстановление послевоенной Европы и обеспечение стабильности в Восточной Азии, даже взяв на себя такую роль лидера, о которой Соединенные Штаты раньше не задумывались. Главное, конечно, было сделать это без политических пут. Поэтому для достижения своих целей республиканцы в значительной степени полагались на экономические меры. В качестве инструментов они часто использовали частных банкиров и бизнесменов.

Лига Наций оставалась строго табуированной. После фиаско 1919–20 годов мало кто из американских чиновников был достаточно смел или глуп, чтобы выступать за членство в Лиге. Во время предвыборной кампании 1920 года Хардинг искусно уклонялся от ответа на этот вопрос, но после вступления в должность он категорически отказался от него: «Мировое суперправительство противоречит всему, чем мы дорожим, и не может быть одобрено нашей Республикой», — провозгласил он в своей инаугурационной речи.[1122] Продолжающаяся оппозиция Лиге в Сенате и отсутствие общественного интереса не позволили Хардингу продолжить реализацию своего туманного альтернативного предложения об «ассоциации наций». В течение некоторого времени Соединенные Штаты, проявив удивительную недипломатическую грубость, отказывались даже отвечать на корреспонденцию Лиги, поместив её в папку «мертвых писем» Государственного департамента. Осознав политическую ответственность, в которую превратилась работа Вильсона, его Демократическая партия отказалась от Лиги в своей платформе 1924 года.[1123]

Несмотря на то, что вопрос о Лиге считался политическим альбатросом, он так просто не умирал. В 1920-е годы Соединенные Штаты, почти вопреки себе, сблизились с организацией, за которую когда-то выступал их президент. Вильсонианцы продолжали настаивать на полноправном членстве. Такие сторонники мира, как Фредерик Дж. Либби из Национального совета по предотвращению войны и Джеймс Т. Шотвелл из Фонда Карнеги за мир, неустанно и эффективно лоббировали вступление США в эту всемирную организацию. Как только Лига стала действующим предприятием, у Соединенных Штатов не осталось иного выбора, кроме как иметь с ней дело. С начала 1920-х годов дипломаты начали переписываться с официальными лицами Лиги; представители США неофициально встречались с комиссиями Лиги, занимающимися экономическими и социальными вопросами. Со временем республиканцы направили несколько своих лучших людей в Женеву, где они участвовали в заседаниях, посвященных ограничению вооружений и восстановлению Европы. С 1925 года Соединенные Штаты имели официальное представительство. Очевидно, что такое ограниченное участие не было эквивалентом полного членства, и престиж и влияние Лиги, вероятно, пострадали соответственно. Тем не менее, зайти так далеко было значительным шагом для страны, чьим основным принципом на протяжении 150 лет было избегание европейских «разборок».[1124]

Воздержание от участия во Всемирном суде, ставшее результатом робости и медлительности исполнительной власти и обструкционизма Сената, обнажило менее пикантную сторону республиканского «интернационализма». С начала века такие республиканцы, как Рот и Уильям Говард Тафт, выступали за расширение международного права. Хардинг, Кулидж, Хьюз и Келлог выступали за членство в Мировом суде. Но исполнительная власть не придавала этому вопросу большого значения. Осознавая, что простое обсуждение вопроса о вступлении в Суд вызовет призрак членства в Лиге (которое не требовалось), политически чувствительный Кулидж был готов «оставить все как есть».[1125] Голосуя за членство США в Суде в 1926 году, все ещё крайне подозрительный Сенат нагрузил своё согласие условиями (некоторые из них даже были составлены американцем Джоном Бассеттом Муром, действующим судьей Суда), самое неприятное из которых не позволило бы Суду давать консультативные заключения по вопросам, в которых Соединенные Штаты заявляли о своей заинтересованности. Такая односторонность — слишком типичная для американского подхода к миру — очевидно, встретила сильное сопротивление со стороны других членов. Восьмидесятичетырехлетний Рот в конце концов помог переработать протокол Суда, чтобы удовлетворить возражения Сената. В 1929 году Гувер представил его на рассмотрение Сената. Однако, увязнув в Великой депрессии, он не стал его продвигать, и когда в 1935 году он всё-таки был вынесен на рассмотрение, его провалили семью голосами. Соединенные Штаты так и не присоединились к Всемирному суду, что стало ярким напоминанием об ограниченности республиканского интернационализма.[1126]

Напротив, Соединенные Штаты взяли на себя беспрецедентное и незаменимое лидерство в продвижении международного ограничения вооружений. Сокращение вооружений было неотъемлемой частью более широкой дипломатической и экономической стратегии республиканцев. Оно позволило бы сократить государственные расходы, снизить налоги и создать мирную и стабильную обстановку, в которой могли бы процветать международная торговля и инвестиции. После некоторых первоначальных колебаний Хардинг и Хьюз в 1921 году вскочили на уже набирающую скорость телегу. На конференции в Вашингтоне госсекретарь провел дипломатический тур-де-форс, заключив первое в истории крупное международное соглашение о сокращении вооружений.