Чтение онлайн

– Терпимо.

– Я вот тут… пришел попрощаться, – промямлил он и кивнул куда-то себе под ноги. Я проследила за его взглядом и увидела сумку. Спортивную. Черную.

Ну вот и все, значит… Вот и все. Эрика нет, война закончилась, я – правительница, а Богдан сейчас уйдет навсегда. Я же знала, что так будет, отчего тогда так дышать тяжело? И плакать хочется снова – плохая привычка, не стоит ее развивать.

– Уходишь, – констатировала я и отвернулась.

– Хаук мертв, мы победили. Не думаю, что мне стоит задерживаться здесь.

– Понимаю. Скатертью дорога.

– Эй, блондиночка, ты чего? – Его ладонь коснулась щеки, но я сбросила ее. Бросает, так пусть катится! Видеть не хочу!

– Меня зовут Даша! – огрызнулась я. – Попрощался? Теперь уходи.

– Ты опять на меня злишься, – совершенно спокойно сказал он. Присел рядом, несмотря на протесты притянул к себе и крепко обнял. Подышал в волосы, а затем поцеловал в затылок. – Почему?

– У меня брат погиб, все к черту летит, а ты… ты…

– Тише…

Он целовал меня – в лоб, в щеки, в губы, а я плакала. Цеплялась за него, впиваясь ногтями в куртку, боялась, что, если отпущу, он исчезнет. Схватит сумку и выбежит из комнаты прочь, а я останусь одна. В целом мире – только я и никого больше. И одиночество однажды задавит меня, расплющит, превратит в бесчувственную оболочку, в набор костей и мяса без мыслей и стремлений, без переживаний, тревог и боли. Между мной и этим пластом оставался лишь Богдан, и я изо всех сил старалась его удержать.

– Я же не навсегда, глупая, – шептал он мне в губы, и я глотала эти слова, как лекарство. – Я ж обалдуй, а ты вон какая – сильная, красивая, смелая девчонка. Рулишь теперь тут всем, карьеру построила. А у меня и нет-то ничего, что бы я мог тебе дать, понимаешь? Когда Мишель был жив, я как-то тянулся, а потом все прахом пошло. И дела, и жизнь, и вообще. Я даже в кино тебя сводить не могу, не то, что жизнь построить. Вот стану на ноги, тогда и…

– Останься, – попросила я, уткнувшись носом ему в шею. – Ты нужен мне. Здесь и сейчас нужен. Ты, а не какие-то там кино, жизнь или деньги. Эрик оставил столько – за всю жизнь не потратить, да и за пару жизней, думаю, тоже. Нам хватит. Останься!

Он вздохнул.

– Хорошо, останусь. Сегодня и сколько попросишь, но деньги твои мне не нужны. Сам заработаю и женщину свою обеспечу, поняла?

– Поняла, – сдалась я. Нашла его губы – горячие, мягкие, отзывчивые. Страх отступил, холод тоже, я спряталась от них в объятиях Богдана.

В ту ночь мне не снились кошмары.

Вернуться домой было приятно. Перелеты всегда меня немного утомляли, а в этот раз за двое суток я в общей сложности спала всего ничего. Пережила несколько часов утомительных переговоров, питалась в основном фастфудом и коротала время в низкосортной гостинице, где пришлось мыться в холодной воде.

А еще Антон…

О нем я старалась не думать, как и о последнем разговоре. После него осталось гнетущее чувство ущербности. И взгляд, от которого захотелось утереться, измазал кожу. Все же хорошо, что Антон остался во Владивостоке, чем дальше мы друг от друга, тем лучше. Прошел год, а становилось только хуже. Остальные молчали и делали вид, что все нормально, даже Роберт – хотя от него я в первую очередь ожидала осуждения – относился к Богдану уважительно.

Антона же бесило все. Визиты охотника – сначала редкие, нерегулярные, а затем вошедшие в привычку, приводили его в ярость, тихую, но ощутимую, и от ярости этой я уставала. Она выматывала похлеще бессонных ночей и сложных переговоров, заставляла разрываться между желаниями и долгом, потому я с радостью села в самолет, оставляя Антона за много километров от дома. Безо всяких зазрений совести.

В гостиной я набрала короткое смс: «Дома». Мы с Богданом редко созванивались, он придерживался мнения, что голос должен прилагаться исключительно к реальным встречам, которые у нас обычно заканчивались бурно, в кровати, и затягивались на много часов. О воспоминаниях о последней ночи в груди разливалось странное тепло, объяснения которому я не находила.

Я не любила его. Знала, что связь эта, осуждаемая и в чем-то порочная, не продлится долго. И будущего вроде как нет. Никакого. Совсем. Но отказать себе в этой слабости не могла.

Ответ ограничился одной строчкой: «Сегодня в восемь».

Дома пахло сдобой. Кофе, корицей и чем-то неуловимо родным, близким, отчего на глаза наворачивались слезы умиления. И воспоминания возвращались, толкались носами в массивную дверь, нерешительно перешагивали порог и разбредались по дому.

Первое время мне казалось, я слышу голос Эрика в коридорах. Я вскидывалась, порывалась проверять, но потом вспоминала тот день, когда он погиб. Посеревшая кожа, глаза закрытые, вязь морщинок на лбу. Умиротворение на лице. Я надеялась, что там, где он сейчас, Эрик счастлив.

Алан повторял его черты, и когда маленькие ручонки искренне обнимали меня за шею, я чувствовала присутствие брата. Оттого, наверное, мне было легче, чем ей.

Полина не сдавалась. Весь последний год моталась по миру в поисках способов вернуть мужа. Влад мотался с ней. Как опытный кочегар, поддерживал тление ее надежды. Пока однажды она не вернулась домой измененной. Притихла и подолгу сидела на чердаке, среди пыльных картин и затянутых паутиной стен, водила пальцами по шершавой поверхности полотен и думала о чем-то своем. Сказала лишь, что поиски окончены, и Эрика не вернуть. Он ушел навсегда.

В душу ей я не лезла. Я в принципе не умела этого – лезть в душу, предлагать поддержку и собирать нужные слова в целительные предложения. Но иногда приходила на чердак – помолчать с ней.

Прошлое здесь обретало четкие контуры. Оно обступало со всех сторон, цеплялось костлявыми пальцами за плечи, давило ворохом сожалений, и иногда мне казалось, Полина не способна выдержать его давления.

Здесь пророчица кардинально менялась. Перед скади она старалась делать вид, что все хорошо, что она смирилась с потерей и живет дальше, а на чердаке позволяла тоске одолеть себя. И я стала приходить туда чаще – разделить с ней эту тоску.

А потом поняла, что жить так дальше не смогу. Если уж прошлое настойчиво скребется в дверь, пора впустить его окончательно и прекратить делать вид, что его не существует.

Сначала мы собрали хлам в большие коробки и перетащили их ближе к выходу. Мусора оказалось больше, чем мы предполагали, отделение зерен от плевел заняло у нас три долгих дня и обернулось ноющей болью в спине и крепатурой в мышцах. Работали мы молча, и молчание Полины умиротворяло. Иногда нужно просто быть рядом с кем-то и в то же время отдаться своему одиночеству, не пытаться придумать фальшивых слов утешения, когда утешиться невозможно. Не делать вид, что все прекрасно, выпустить на волю собственную злость на жизнь, и злость эту обратить в труд.

Это хорошо, потому что Полина, готовая захлебнуться собственными переживаниями, ненадолго их отпускала. И выглядела почти нормальной. В иные моменты она напоминала мне маму после смерти отца – такие же тусклые глаза, опущенные уголки губ и отсутствующее выражение лица. Я боялась этого выражения и того, что, как я думала, неизменно следует за ним – полного отказа от жизни. Капитуляции перед горем.

Иногда мне казалось, Полина была на грани этой капитуляции. Она закрылась в собственной раковине, за стенки которой не проникали звуки внешнего мира, отгородилась ото всех, почти не обращала внимания на сына. Алан свою потребность в матери перенес на меня, и мне ничего не оставалось, как дать ему то, чего он хотел – любовь и ласку, будто он был мне родным сыном. Дети не должны страдать из-за слабости родителей.