Чтение онлайн

Он пролил шампанское на простыню и даже не заметил.

Я продолжал:

–  Совершенно нормально для тренеров владеть половинной долей некоторых лошадей. Однако в Роули-Лодж ты являешься сейчас совладельцем слишком многих лошадей. Насколько я понимаю, ты делаешь это с той целью, чтобы конкуренты не смогли приобрести потенциальных фаворитов следующего сезона. Возможно, ты говорил владельцу, что если, например, Архангел пойдет на аукционе за сорок тысяч, то есть слишком дорого, то ты войдешь в долю и вложишь в него двадцать тысяч. Таким примерно образом ты собрал в своей конюшне лучших скаковых лошадей в стране, и стоимость их может достичь громадных размеров.

Он с ошарашенным видом смотрел на меня, забыв про шампанское. Я же гнул свою линию:

–  Это прекрасно, пока лошади выигрывают скачки, как и задумывалось. И год за годом они побеждали. Ты умеренно проводил такую политику много лет, постоянно обогащаясь. Но сейчас, в этом году, ты перенапрягся. Ты купил слишком много. А владельцы частичных долей за тренировку платят только частично, расходы теперь выше доходов. Причем значительно. В результате банковские накопления утекают, как вода из ванны, до первых скачек осталось три недели, и стоимость неудачно выступивших жеребцов резко снизится. Эта рискованная ситуация осложняется тем, что ты сломал ногу, твой помощник все еще лежит без сознания, а твоя конюшня явно деградирует в руках сына, который не умеет тренировать лошадей. Поэтому ты до помрачения рассудка напуган участием Пудинга в скачках на приз Линкольна.

Я умолк, ожидая ответной реакции. Ее не последовало. Слишком велико было потрясение.

–  Но в целом тебе нечего волноваться, - сказал я и понял, что наши отношения уже никогда не станут такими, как прежде. «Тридцать четыре года, - подумал я с горечью, - мне понадобилось дожить до тридцати четырех лет, чтобы заговорить с ним на равных».
– Я могу продать твои половинные доли до скачек.

Колесики снова начали медленно вращаться в его голове. Он прищурился. Увидел пятно от шампанского и поправил бокал. Поджал губы, чтобы голос прозвучал хотя бы эхом прежнего самодержца.

–  Как… ты узнал об этом?
– В голосе действительно слышалось скорее негодование, чем тревога.

–  Просмотрел бухгалтерские книги.

–  Нет… я имею в виду: кто тебе рассказал?

–  Мне не нужно рассказывать. На своей работе за последние шесть лет я научился изучать бухгалтерские книги и делать выводы.

Он уже взял себя в руки, даже пригубил шампанского.

–  Ну ладно, по крайней мере, ты теперь понимаешь, почему нам так необходим опытный главный тренер, пока я не выйду.

–  Да ни к чему это, - вырвалось у меня.
– Я уже три недели…

–  И ты считаешь, что научился тренировать скаковых лошадей за три недели?
– спросил он с ожившим презрением.

–  Раз уж ты спрашиваешь, - сказал я, - то да.
– И прежде чем он успел побагроветь, объяснил: - Если помнишь, я там родился, я там вырос. И вот обнаруживаю, к собственному превеликому удивлению, что это моя вторая натура.

Но вместо того, чтобы успокоиться, отец воспринял мое заявление как грозу своему положению.

–  Ты не останешься там, когда я вернусь.

–  Нет.
– Я даже улыбнулся.
– Ни в коем случае.

Он крякнул. Задумался. Поколебался. Уступил. Он не стал тратить много слов, не сказал, что согласен, чтобы я взял все на себя; просто сменил тему.

–  Я не хочу продавать свою долю в Пудинге.

–  Тогда составь список тех лошадей, против продажи которых ты не возражаешь, - сказал я.
– Около десятка для начала.

–  И кто же, по-твоему, станет покупать их? Новые владельцы не растут на деревьях, как тебе известно. А половинные доли труднее продать… владельцам нравится видеть свои имена в программах скачек и в прессе.

–  Я знаю уйму бизнесменов, которые рады будут иметь скаковую лошадь, но всячески избегают публичности. Ты выберешь десять лошадей, а я продам твои половинные доли.

Он не сказал, что так и сделает, а просто взял и сделал, прямо при мне. Я пробежал глазами список и только в одном случае не согласился с ним.

–  Не продавай Ланкета, - сказал я. Он рассердился:

–  Я знаю, что делаю.

–  Он будет хорош к трем годам, - сказал я.
– Я вижу по его карточке, что он не добился выдающихся успехов как двухлетка, и если ты продашь его сейчас, то не вернешь даже тех денег, что заплатил за него. Он здорово смотрится, и я уверен, за ним будет много побед.

–  Чепуха. Ты не. понимаешь, о чем говоришь.

–  Хорошо… сколько ты хочешь за свою половину? Он поджал губы, обдумывая мой вопрос.

–  Четыре тысячи. Ты сумеешь получить четыре, с его-то родословной. Годовалым он стоил нам двенадцать.

–  Ты уж предложил бы цены за всех, - сказал я.
– Если не затруднит.

Не затруднило. Я сложил листок, убрал его в карман, взял заявки на скачки, составленные им, и собрался уходить. Он протянул мне бокал для шампанского, пустой.

–  Выпей этого… Я один не управлюсь.

Я взял бокал, наполнил его и сделал большой глоток. Он наблюдал. На лице сохранялось суровое выражение, но он отрывисто кивнул мне, даже дважды. Не настолько символичный жест, как трубка мира, но все же своеобразное признание.

В понедельник утром, печатая на машинке, Маргарет сказала:

–  Мама подружки Сьюзи говорит, что ей совершенно случайно попался на глаза паспорт Алессандро.

–  Который совершенно случайно был припрятан в спальне Алессандро, - сухо сказал я.

–  Давайте уж не будем дареному коню в зубы смотреть.

–  Хорошо, не будем.

–  Мама подружки Сьюзи говорит, что адрес в паспорте не итальянский, а швейцарский. В местечке под названием Бастаньола. Есть от этого какая-то польза?

–  Надеюсь, мама подружки Сьюзи не потеряет из-за этого работу

–  Думаю, что нет, - сказала Маргарет.
– Она прыгает в постель к управляющему, как только его жена уезжает за покупками в Кембридж.

–  Откуда вы знаете? Ее глаза смеялись:

–  Сьюзина подружка рассказывала мне.

Я позвонил одному импортеру, которому когда-то оказал услугу, и спросил, нет ли у него контактов в городе Бастаньола.

–  У меня нет. Но могу организовать, если это важно.

–  Мне нужна любая информация, какую только можно достать, о человеке по имени Энсо Ривера. Как можно больше информации.

–  Посмотрим, что можно сделать, - бодро пообещал он.

Через два дня он позвонил и сказал поникшим голосом:

–  Я пришлю вам астрономический счет за звонки в Европу.

–  Нормально.

–  Жуткое количество людей замолкало при имени вашего человека. Я столкнулся с небывалым сопротивлением.