Чтение онлайн

Он оторвался от моего лица и окинул взглядом широкое, открытое всем ветрам поле.

–  Меня приучили… - начал он высокомерно и смолк.

–  Я знаю, к чему тебя приучили, - сказал я.
– Получать свое, чего бы это ни стоило другим. Иметь все, что ты хочешь, ценой несчастья, боли и страха других людей. Ну значит, надо было тебе возжелать чего-то такого, что в принципе покупается. Все равно ведь никакие смерти и разрушения не купят тебе способностей.

–  Все, чего я хочу, - это выступить на Архангеле в Дерби, - сказал он, защищаясь.

–  И только-то? Просто каприз, что ли?

Он отвернулся от меня и подобрал поводья.

–  С этого все началось, - пробормотал он невнятно и отошел, ведя Ланкета к Ньюмаркету.

На следующее утро, да и дальше Алессандро являлся как ни в чем не бывало и ездил вместе со всеми. Слухи о том, что мы провели пробный заезд, расползлись по всей округе, и я слышал разговоры, что я выбрал время чемпионата с целью скрыть от посторонних плохую подготовку Пудинга. Предварительные ставки на него резко упали, и я поставил на него сто фунтов, когда они снизились до двадцати к одному.

Отец в гневе потряс передо мной номером «Спортивной жизни» и потребовал, чтобы я снял лошадь со скачек.

–  Лучше поставь на него и получи выигрыш, - посоветовал я.
– Я уже поставил.

–  Ты не понимаешь, что делаешь.

–  Неправда, понимаю.

–  Здесь говорится… - Он даже заикался от расстройства, что не может вылезти из постели и сорвать мои планы.
– Здесь говорится, что если пробный забег прошел неудовлетворительно, то нечего ожидать и в дальнейшем, раз меня нет.

–  Я читал эту заметку, - сказал я.
– Это всего лишь предположение. А пробный забег прошел успешно, если хочешь знать. Можно сказать, весьма обнадеживающе.

–  Ты ненормальный, - сказал он громко.
– Ты разрушаешь конюшню. Я не потерплю этого. Я не потерплю, слышишь?

Он пронзил меня свирепым взглядом. Расплавленный янтарь вместо холодной черной тьмы - вот и вся разница. Ярости столько же.

–  Я пришлю к тебе Томми Хойлейка, - сказал я.
– Можешь спросить у него, что он думает.

До начала сезона скачек оставалось три дня; я зашел в контору проверить, нет ли у Маргарет писем на подпись, потому что ей через полчаса надо было ехать за детьми, и наткнулся на Алессандро. Он сидел на краю ее стола. На нем был теплый темно-синий тренировочный костюм и тяжелые белые кроссовки, а черные волосы, мокрые от пота, завивались кудряшками.

Она смотрела на него снизу вверх, явно возбужденная его присутствием, лицо порозовело, как будто кто-то отжал сцепление и она включилась в жизнь.

Маргарет заметила меня раньше, чем Алессандро, сидевший спиной к двери. Она смутилась, отвела от него взгляд, и он обернулся посмотреть, что помешало их беседе.

На худом желтоватом лице сияла улыбка. Настоящая улыбка, теплая и простая, от которой побежали лучики вокруг глаз, а верхняя губа приоткрыла великолепные зубы. В течение двух секунд я смотрел на неведомого Алессандро, о существовании которого и не догадывался, а затем внутренний свет потух, а лицевые мышцы постепенно придали этим линиям привычное выражение осторожности и надменного раздражения.

Он легко соскользнул на пол и вытер большим пальцем капли пота со лба.

–  Я хочу знать, каких лошадей получу на этой неделе в Донкастере, - сказал он.
– Сезон начинается, и вы можете дать мне скаковых лошадей.

Маргарет посмотрела на него в изумлении, потому что он разговаривал совершенно по-хозяйски. Отвечая ему, я тщательно следил за тем, чтобы в моем тоне не было ни извинения, ни агрессивности.

–  У нас только один заезд в Донкастере, это Пудинг на приз Линкольна в субботу, на нем Томми Хойлейк, - сказал я.
– А причина, по которой у нас только одна заявка, - продолжил я без паузы, увидев, что в нем разгорается злость на меня за то, что я, как он думал, нарочно его блокирую, - причина в том, что мой отец попал в автомобильную катастрофу как раз тогда, когда следовало подавать эти заявки, и их так и не отослали.

–  О, - невыразительно произнес он.

–  Все же, - добавил я, - для тебя было бы неплохо бывать каждый день на скачках, смотреть, что и как там делается, чтобы самому не совершить непоправимых ошибок на следующей неделе.

Я не проговорился, что и сам намерен поучиться. Зачем показывать свою слабость противнику.

–  Ты можешь начать в среду на Пулитцере. В Каттерике. А потом все зависит от тебя.

В черных глазах сверкнуло предупреждение об опасности.

–  Нет, - сказал он с горечью в голосе.
– Это зависит от моего отца.

Он круто повернулся и, не оглядываясь, выскочил из конторы в манеж, свернул влево и трусцой побежал по дорожке к Бари-роуд. Мы наблюдали за ним из окна, Маргарет с улыбкой, а я с большей тревогой, чем хотелось бы.

–  Представляете, пробежал всю дорогу до могилы мальчика и обратно, - сказала она.
– Он говорит, что весил шесть стоунов двенадцать фунтов перед сегодняшней тренировкой и потерял двадцать два фунта с тех пор, как пришел сюда. Это ведь ужасно много, да? Двадцать два фунта для такой тростинки, как он.

–  Сурово, - согласился я, кивнув.

–  Хотя он сильный. Мускулы, как стальные.

–  Он вам нравится?
– заметил я с полуутвердительной интонацией.

Она быстро посмотрела на меня:

–  Он интересный.

Я хлопнулся в кресло и прочитал письма, которые передала мне Маргарет. Мысли изложены четко, грамотно, без лишних слов, все аккуратно напечатано.

–  Если мы выиграем приз Линкольна, - сказал я, - вы получите прибавку к жалованью.

–  Большое спасибо, - и с оттенком иронии: - Я слышала, «Спортивная жизнь» не слишком высоко расценивает мои шансы.

Я подписал три письма и принялся за четвертое.

–  Алессандро часто заглядывает сюда?
– спросил я.

–  Сегодня впервые.

–  Чего он хотел?
– спросил я.

–  Не думаю, что он хотел чего-то определенного. Сказал, что проходил мимо и просто зашел.

–  О чем вы разговаривали?

Ее удивил вопрос, но она обошлась без комментария.

–  Я спросила, нравится ли ему гостиница «Форбери», и он ответил, что нравится, там намного удобнее, чем в доме, который его отец снимал на окраине Кембриджа. Но он все равно уже отказался от этой аренды и уехал домой по каким-то делам.
– Она умолкла, вернувшись к своим мыслям, воспоминание о его обществе вызвало в ее глазах улыбку. А я отметил, что дом в Кембридже должен быть тот, куда привезли меня резиновые маски, и что больше нет смысла думать об этом.