Чтение онлайн

И застывает.

— Зачем ты привела принца? — спрашивает она резко, поднимаясь. — Это безумие. Ему нельзя знать про грань, про миры, про…

— Он уже знает, — говорю я. — Всё. Я ему рассказала. И он… — я беру И Хвана за руку, — он хочет уйти со мной. В мой мир. За грань. Мы пришли спросить возможно ли это.

Хон Чжиа смотрит на нас.

Долго. Молча. Переводя взгляд с меня на него и обратно. И на лице её целая буря: недоверие, насмешка, потом что-то вроде боли.

— Войдите, — говорит она наконец. — Это не разговор для порога.

В её доме голо и чисто. Травы, свитки, шаманские бубны на стене, маленький алтарь с догоревшими свечами. Мы садимся. Она ставит перед нами по чаше воды не чая, воды, и долго молчит, собираясь с мыслями.

— Слушайте, — говорит она наконец. — Я скажу вам, как устроена грань. То, что я поняла за восемь лет. И вы поймёте сами, возможно ли то, чего вы хотите.

Она чертит пальцем на пыльном полу две черты, две стороны.

— Есть два мира. Твой, девочка, — она ставит точку с одной стороны, — и наш, — точка с другой. А между ними грань. И грань эта держит равновесие. Всегда. Это её закон. Сколько ушло столько и пришло. Сколько здесь чужих душ из того мира столько мест пустует там, откуда они пришли.

Она смотрит на меня.

— Сейчас нас здесь двое. Ты и я. Две души из того мира здесь, в этом. И там, в том мире, — два пустующих места. Твоё тело, девочка, — оно ждёт тебя. Спит. Не стареет. Хранимое гранью, пока душа не вернётся. И моё тоже. Я бросила его восемь лет назад. Оно лежит где-то там, в моём мире, в забытьи, и моя дочь, наверное, сидит рядом и не понимает, почему мать не просыпается.

Голос её дрогнул. Впервые. Она справляется.

— Когда Хварин проснулась, — продолжает она, — грань качнулась. Хозяйка вернулась в своё тело, а ты, девочка, стала лишней. И грань выносит тебя домой, в твоё ждущее тело. Это уже не остановить. Через несколько дней ты проснёшься в своём мире, в своей постели, и всё это покажется тебе сном. Ты вернёшься. Одна.

— А вы? — спрашиваю я.

— А я останусь, — говорит Хон Чжиа глухо. — Потому что грань пропускает по одному. Ты уйдёшь равновесие восстановится: одна чужая душа здесь, одно пустое тело там. Грань успокоится. И дверь закроется. И я снова застряну может, ещё на восемь лет, пока не явится новый гость из-за грани, с которым можно будет поменяться. А может навсегда. — Она усмехается горько. — Вот моя награда за то, что я тебя не убила, девочка. Ты уйдёшь домой. А я нет. Если бы я вытолкнула тебя тогда, в темнице, силой, — домой ушла бы я. А я дала тебе фору. И проиграла.

Тишина.

И в этой тишине И Хван подаётся вперёд.

— А если, — говорит он, — уйти должны двое? Не Алина одна, а Алина и я? Что тогда?

Хон Чжиа смотрит на него как на сумасшедшего.

— Принц, — говорит она, — ты не понимаешь. Ты не из того мира. У тебя там нет тела, которое ждёт. Если твоя душа уйдёт за грань, ей некуда вселиться. Она рассеется. Это не уход, это смерть. Хуже смерти. Полное небытие. Нигде. Никогда.

— А если есть куда? — тихо спрашивает И Хван. — Ты сама сказала. Грань держит равновесие: сколько ушло столько пришло. Так пусть уйду, я. Целиком. Весь.

Хон Чжиа замирает.

И я вижу медленно, страшно, как до неё доходит.

— Нет, — говорит она. — Нет, это…

— Послушай меня, — говорит И Хван, и голос его твёрдый, спокойный, как тогда, на площади. — Я всё понял, пока ты говорила. Грань держит равновесие. Сколько ушло столько пришло. Так вот. Алина уходит домой в своё тело. Это решено, это судьба, этого не изменить. Ты, ты тоже можешь уйти домой, в своё ждущее тело, если освободится место. А я, я здесь лишний теперь. Я живой, я коренной житель этого мира, у меня есть полное место в нём тело, имя, жизнь, трон. И я могу это место освободить. Отдать. Стереть себя из этого мира начисто, навсегда. Уйти из него целиком, не оставив ни тела, ни следа. И тогда грань качнётся: одно место здесь опустеет, а значит, ты, Хон Чжиа, сможешь уйти домой, к дочери, и за тобой ничего не потянется. Я уступлю тебе само своё право быть в этом мире.

Хон Чжиа смотрит на него, не дыша.

— А ты? — выговаривает она. — Куда денешься ты, если отдашь своё место здесь? У тебя нет тела в её мире. Душа без тела за гранью гибнет. Ты рассеешься.

— Не рассеюсь, — говорит И Хван, — если уйду не душой, а весь. Целиком. Телом и душой разом следом за ней, по её следу, пока дверь открыта. Ты сама говорила, что не знаешь всего; что за гранью бывают вещи, которых не знает никто. Так вот моя ставка: тот, кто отдаёт целый мир, — переходит в другой целым. Не вселяется ни в кого. Не крадёт ничьё тело. Приходит, как есть. Собой.

Хон Чжиа долго молчит.

— Этого не делал никто, — говорит она наконец. Тихо. — За все легенды, что я читала, — никто. Душу переселяли. А человека целиком, во плоти, через грань нет. Никогда. Потому что цена невозможная. Нужно отказаться не от жизни даже от самого факта, что ты когда-либо был в этом мире. Стать здесь ничем и никем, будто и не рождался. — Она смотрит на него с ужасом и благоговением. — Ты готов заплатить столько?

— Зачем?! — почти кричит Хон Чжиа, и в крике этом восемь лет боли. — Зачем тебе это?! Ты меня не знаешь! Я хотела убить твою Алину! Я приходила в темницу, я приходила на площадь, я пыталась её уничтожить! А ты, ты отдаёшь мне свой мир, свой трон, своё имя, чтобы я попала домой?! За что?! Почему?!

И Хван смотрит на неё. Долго. И отвечает тихо, без гнева:

— Потому что у тебя дочь, — говорит он. — Которой было шесть, а теперь четырнадцать. Которая восемь лет думает, что мать её бросила или умерла. Потому что я люблю Алину и из-за этой любви я понимаю теперь, что значит рваться к тому, кого любишь, через всё на свете. Ты рвалась к дочери восемь лет, Хон Чжиа. Ты делала страшные вещи, но из любви, из той же любви, что движет и мной. Как я могу тебя за это ненавидеть? Я могу только понять. И если в моих силах вернуть мать дочери, как я могу этого не сделать? Какой ценой бы это ни было.

Хон Чжиа опускает голову.

И, я вижу, её плечи начинают вздрагивать.

Женщина, которая восемь лет не плакала. Которая выжгла в себе всё, кроме голода по дому. Которая стала тенью, маской, обрядом. Она плачет беззвучно, страшно, как плачут те, кто разучился.

— Я не заслужила, — шепчет она. — Не заслужила такого. После всего, что я…

— Никто не заслуживает любви, — тихо говорю я. — Её просто дают. Я это поняла здесь, в этом мире. Мне её дали, Ёнсу, Суён, Сори, он. Просто так. Не за заслуги. И теперь, мы даём её тебе. Иди домой, Хон Чжиа. К дочери. Хватит быть одной.

Долгое молчание. Только всхлипы.

Потом Хон Чжиа поднимает голову. Вытирает лицо. И в глазах её впервые за всё время не голод, не расчёт, не усталость. Что-то живое. Тёплое. Человеческое.

— Это можно сделать, — говорит она хрипло. — Обряд тройного перехода. Я знаю его теоретически, по старым свиткам, никогда не пробовала, никто не пробовал за сотни лет. Это страшный обряд. И опасный. Если хоть что-то пойдёт не так рассеемся все трое, и Алина, и ты, принц, и я. Без следа. Навсегда.