Чтение онлайн

И она уходит в темноту прохода, мимо спящего стражника, бесшумно, как тень.

А я остаюсь.

С отказом, который, может быть, стоил мне жизни.

И с новым знанием смутным, тревожным, но почему-то тёплым: я в этом теле не захватчица. Я гостья. Хварин пустила меня. Она спит на дне и слушает. И между нами связь, которой не бывает.

Я кладу ладонь себе на грудь. Туда, где спит та, чьё лицо я ношу.

— Хварин, — шепчу я. — Ты слышишь меня? Я не отдала наше лицо чужой. Я не дала ей нас украсть. Завтра нас поведут на площадь туда же, куда вели тебя в той, первой истории. Но я не сдамся. Слышишь? Я буду драться до последнего. За нас обеих.

И мне кажется на самом дне, очень глубоко, в темноте под темнотой, кто-то во сне сжимает мою руку в ответ.

1Обряд изгнания духа в шаманской традициикут (?), ритуал общения с духами; здесь обряд «очищения» приговорённого, чтобы его дух не вернулся мстить живым после казни.

24 глава

Серое утро. Такое серое, что кажется небо тоже плачет.

Я уже видела это утро.

Я видела его на экране, в моей квартире, под пледом, с миской остывшей лапши, в финале «Лунных хризантем». Площадь перед королевским дворцом. Толпа, стоящая молча. Деревянный эшафот. И на нём, Хварин, в простом беломчхима-чогори , с распущенными волосами, без украшений.

Только теперь Хварин, это я.

Меня ведут через толпу. Руки связаны за спиной. Волосы распущены у приговорённых к смерти всегда так. Белая одежда смертницы грубая, простая, холодная. Босые ноги по холодным камням площади. Я иду и не чувствую ног, не от холода, а от того странного оцепенения, в которое впадаешь, когда видишь сон наяву.

Толпа расступается. Молчит. Тысячи лиц и все смотрят на меня. Кто с любопытством. Кто с жалостью. Кто со злорадством «вот она, гордая дочь министра, доигралась». Я иду сквозь этот лес взглядов к деревянному помосту в центре площади.

На помосте плаха. Тёмное дерево, отполированное до блеска. И рядом палач. Огромный, в красном, с широким мечом. Он не смотрит на меня. Он смотрит в небо, проверяя свет, ему важно видеть, куда опускать меч.

Я поднимаюсь по ступеням эшафота.

И оказавшись наверху, над толпой, я наконец вижу всю площадь.

И понимаю: всё уже началось.

По канону казнь Хварин прошла тихо. Толпа, меч, тишина, конец.

Но это больше не канон.

Я вижу у западного края площади, за рядами зевак, блестит металл. Много металла. Доспехи. Копья. Конные. Войско, но не королевская стража. Я узнаю по серым плащам, по знакам людей моего отца. Сотни. Они стоят, ещё не двигаясь, ждут сигнала. Ждут моей казни, чтобы под крик «министр спасает невинную дочь!» хлынуть на площадь, ко дворцу, к трону.

Переворот. Сегодня. Сейчас. Под видом моего спасения.

А у восточного края другое движение. Там королевская гвардия. И между двумя войсками толпа, не понимающая ещё, что стоит между молотом и наковальней.

Я ищу глазами отца.

Он здесь. Конечно, здесь. На возвышении для знати, у дворцовых ворот, среди министров и сановников. В парадном облачении. Спокойный. Скорбный. Играющий убитого горем отца, который вынужден смотреть на казнь заблудшей дочери. А под этой скорбью, я знаю натянутая, как тетива, готовность. Сейчас. Вот сейчас опустится меч и он подаст знак.

ЧиновникЫйгымбу разворачивает свиток. Начинает читать приговор громко, нараспев, на всю площадь. «Ён Хварин, дочь министра Ён Санмина, изобличённая в государственной измене, в сношениях с врагами державы…»

Я не слушаю.

Я смотрю в толпу ищу.

И нахожу.

Хон Чжиа.

Она стоит близко к эшафоту. В сером. Без маски лицо открыто, и она смотрит прямо на меня, не отрываясь. И я понимаю по её глазам, по тому, как она медленно поднимает руки на уровень груди, складывая пальцы в странный знак, что она пришла не смотреть.

Она пришла взять то, от чего я отказалась.

В открытую. Как требует обряд. На глазах у жертвы. Чтобы я знала.

«…приговаривается к смертной казни через отсечение головы. Приговор привести в исполнение немедленно.»

Чиновник сворачивает свиток.

Палач делает шаг ко мне.

И всё происходит разом.

Сначала крик.

— Стойте!!!

Голос, который я узнала бы где угодно. В любом времени. В любом мире.

И Хван.

Он врывается на площадь с восточной стороны верхом, без шлема, с обнажённым мечом, и за ним гвардейцы, его люди. Он вырвался. Из-под ареста, из дворца, из всего вырвался и примчался, как обещал. «Откуда угодно. Сквозь что угодно.»

— Остановите казнь! — кричит он, осаживая коня у самого эшафота. — Именем наследного престола! Это дело пересмотрено! Письмо подделка!

И в ту же секунду с западного края взвивается сигнальный рог.

Отец.

Он подаёт знак не «спасти дочь», а «вперёд». Серое войско приходит в движение. Сотни мятежников хлынули на площадь к дворцу, ко трону, сметая зевак. Толпа взрывается криком, паникой, давкой. Люди бегут. Кричат. Падают.

Хаос.

Настоящий, кровавый, оглушительный хаос.

Я стою на эшафоте, со связанными руками, над бушующей площадью, и вижу, как сталкиваются два войска мятежники отца и гвардия принца. Звон стали. Крики. Лошади. И где-то в гуще И Хван, рубящийся, пробивающийся ко мне.

— Хварин!!! — кричит он сквозь грохот. — Держись!

А палач палач не остановился.

Ему велено немедленно. Он не слушает ни принца, ни рога, ни хаоса. У него приказ. Он берёт меня за плечо тяжёлая, как камень, рука и заставляет опуститься на колени. Прижимает мою шею к плахе. Холодное полированное дерево под щекой. Я вижу снизу, сбоку кусок серого неба и бегущую, кричащую толпу.

— Сун, — шепчу я в дерево плахи. — Сун, где ты. Сун.

И, будто в ответ…

С северной стороны площади, от главных дворцовых ворот, раздаётся новый звук. Не рог. Не сталь. Гонг. Глубокий, медный, властный гонг тот, что бьёт только перед появлением высочайших особ.

И голос герольда перекрывая хаос, на всю площадь:

— Дорогу!.. Дорогу Её Величеству вдовствующей королеве!!!

Толпа даже обезумевшая толпа замирает.

Я выворачиваю шею из-под руки палача насколько могу и вижу.

В распахнутых дворцовых воротах паланкин. Высокий, жёлтый, королевский. И из него выходит, она. Маленькая, прямая, в тёмном церемониальном одеянии, седая, с лицом, на котором прожитые годы превратились не в слабость, а в сталь. Вдовствующая королева. Та, кого не видели на людях годами. Та, перед кем, я вижу это по тому, как падают ниц сановники, склоняется даже мой отец.

А рядом с ней на шаг позади, бледная, растрёпанная, в простой серой одежде, но с прямой спиной и горящими глазами…