Чтение онлайн

Я обнимаю его изо всех сил, какие ещё остались в этом тающем теле, и плачу ему в плечо, и он держит меня, гладит по волосам, шепчет что-то тихое, бессловесное, как держат самое хрупкое на свете.

А потом, когда я немного затихаю, он отстраняется. Не отпуская, держа меня за плечи на расстоянии вытянутой руки, всматривается в моё лицо так, будто видит его впервые.

— Расскажи мне, — говорит он тихо. — О себе. О настоящей. Не о Хварин о тебе, об Алине. Какая ты там, у себя? Чем живёшь? Кого любишь? Я хочу знать всё. Раз уж ты настоящая, дай мне узнать тебя настоящую. Как я и просил с самого начала.

И я рассказываю.

Странно об этом я не рассказывала даже Суён. Про мою обычную, ничем не примечательную жизнь. Про тесную съёмную квартиру, где зимой дует из окон. Про работу, я перевожу для людей слова с одного языка на другой, чтобы они понимали друг друга через границы; и я не говорю ему, что переводила именно ту историю, в которой он жил, это было бы слишком жестоко. Про маму, у которой вечно мёрзнут руки, как у меня сейчас, и которая печёт яблочный пирог с корицей. Про папу в дурацком клетчатом халате, который фальшиво подпевает радио. Про то, что я часто бывала одна. Что мечтала о чём-то большом, ярком, настоящем, а жизнь шла тихая, мелкая, будто ненастоящая. Что я пряталась в чужие истории, потому что своя казалась мне пресной.

— И вот, — говорю я, и сама удивляюсь горькой усмешке в своём голосе, — я так хотела попасть в большую, яркую, настоящую жизнь, что попала. Сюда. В этот мир. И знаешь, что я тут поняла? Что моя «пресная» жизнь мама с пирогом, папа с радио, тесная квартира, это и было настоящее. Только я не умела это видеть. Мне понадобилось потерять весь мой мир, чтобы понять, как я его люблю.

И Хван слушает не перебивая, впитывая каждое слово. И когда я заканчиваю, он долго молчит.

— Знаешь, что я слышу в твоём рассказе? — говорит он наконец. — Не пресную жизнь. Я слышу дом. Тёплый дом, где мать печёт хлеб, а отец поёт, пусть и фальшиво. У меня такого не было, Алина. Я рос во дворце, где мать-королеву я почти не помню, где каждый кланялся мне и каждый мог предать, где «семья» — это слово из договоров о престолонаследии. Я всю жизнь завидовал сам не зная чему. А теперь знаю. Вот этому. Мёрзнущим маминым рукам. Фальшивой песне. Пирогу, который пекут не по церемониалу, а просто потому, что любят. — Он берёт мою холодную ладонь, согревает в своих. — Ты говоришь пряталась в чужие истории, потому что своя казалась пресной. А я всю жизнь правил, воевал, интриговал, потому что у меня не было своей, простой, тёплой. Может, поэтому мы и нашли друг друга, ты и я. Через два мира. Каждый искал то, что было у другого.

Я смотрю на него и у меня щемит сердце.

— Там не будет дворцов, — тихо говорю я. — Я уже говорила. Но и того тёплого дома у меня его толком нет. Есть тесная квартира. Есть родители за городом. Есть одиночество, в котором я прожила годы.

— Значит, — говорит И Хван просто, — мы построим его сами. Тёплый дом. Я умею мало что из твоего мира, но я быстро учусь, и я не боюсь труда. Я научусь печь твой хлеб. Я буду фальшиво петь по утрам, обещаю, у меня прескверный слух, тебе понравится. Я не знаю, кем я буду в твоём мире никем, чужаком, человеком без бумаг и без прошлого. Но я знаю, кем я буду для тебя. Тем, кто рядом. Тем, кто согревает твои холодные руки. Тем, кто говорит «я здесь». Этого я умею. Этому меня научила ты.

Я не выдерживаю снова обнимаю его, прячу лицо у него на груди.

— Ты понимаешь, что отказываешься от всего, — шепчу я. — От трона. От истории. От того, чтобы быть кем-то великим. Ради тесной квартиры и фальшивых песен.

— Я не отказываюсь, — говорит он мне в волосы. — Я выбираю. Я всю жизнь был «кем-то великим» — и был при этом бесконечно одинок. А теперь я выбираю быть никем рядом с тобой. И впервые в жизни мне не страшно. Понимаешь? Впервые за всё моё существование, мне совсем, совсем не страшно.

А потом, когда я наконец затихаю окончательно, он отстраняет меня. Берёт за плечи. Смотрит в глаза. И лицо у него твёрдое, решительное, то самое, с каким он въезжал на площадь сквозь хаос мятежа.

— А теперь, — говорит он, — скажи мне последнее. Самое главное. Можно ли это остановить? Можно ли, чтобы ты не уходила? Чтобы осталась? Здесь. Со мной.

Я качаю головой.

— Нет, — говорю я. — Хварин проснулась. Это её тело. Двоим в нём не быть. Я ухожу, это уже не остановить. Связь рвётся, я чувствую. Самое большее несколько дней.

— Тогда, — говорит он, и в его глазах загорается что-то отчаянное, безумное, светлое, — тогда я пойду с тобой.

Я цепенею.

— Что?

— Я пойду с тобой, — повторяет он. — В твой мир. За грань. Куда угодно. Если ты не можешь остаться здесь, я уйду туда, с тобой. Ты сказала попасть в этот мир могут многие. Значит, и из него можно выйти. Значит, есть дверь и в обратную сторону. Алина. Я отрекался от престола ради тебя помнишь? Под этими самыми вишнями. Так вот престол был малой ценой. Я отрекусь от целого мира. От своего имени, от своей истории, от всего, что я есть, — чтобы быть с тобой. Только покажи мне дверь. Только скажи, что это возможно. И я пойду. Не раздумывая. Хоть сейчас.

Я смотрю на него.

И не знаю плакать мне или смеяться, ужасаться или ликовать.

Потому что это невозможно. Это безумие. Это против всех правил, против песочных часов, против самой грани.

И потому что может быть где-то в глубине этой невозможности есть тот самый третий путь, который я искала с того утра в храме Понвонса. Путь, которого, как я думала, нет.

— Я не знаю, можно ли, — шепчу я. — Я не знаю правил настолько. Но есть одна, кто знает. Кто прожил здесь восемь лет, изучая грань. Кто владеет обрядами перехода.

— Кто? — спрашивает он.

— Хон Чжиа, — говорю я. — Женщина, которая хотела меня уничтожить. Шаманка. Вторая, как я. Единственная во всём мире, кто знает, как открываются двери между мирами.

И Хван молчит секунду.

Потом встаёт. Подаёт мне руку.

— Тогда едем к ней, — говорит он. — Сейчас же. У нас мало дней, ты сама сказала. Едем к ней и узнаем, есть ли третий путь. А если есть заплатим любую цену. Слышишь, Алина? Любую. Я не отдам тебя грани. Я уже один раз вырвал тебя с эшафота. Вырву и из-под двух миров.

Я беру его руку.

Тёплую. Сильную. Живую.

И встаю на тающих ногах, в тающем теле, под отцветшими вишнями, но впервые за все эти дни во мне поднимается не горе.

Надежда.

Маленькая. Безумная. Невозможная.

Но моя.

1Грань в шаманском мировоззрении граница между мирами живых, мёртвых и духов; здесь между мирами Алины и И Хвана.

28 глава

Хон Чжиа живёт за городом, в маленьком доме у подножия той же горы, где стоит храм Понвонса.

Мы находим её под вечер. Она сидит на пороге без маски, простоволосая, в серой одежде, и смотрит на закат, и не оборачивается, когда мы подходим. Будто ждала.

— Я знала, что ты придёшь, — говорит она, глядя на солнце. — Я чувствую тебя, девочка. Чувствую, как ты истончаешься. Дни твои сочтены, ты уходишь домой, и грань сама тебя выносит. Тебе незачем было приходить ко мне. Ты победила и так. Ты возвращаешься. А я остаюсь. Опять. Одна. Ещё на восемь лет. Или навсегда.

И тут она оборачивается и видит И Хвана.