Чтение онлайн

Суён.

Она дошла.

Она дошла, чёрт возьми. Девушка с куском зелёного нефрита против первого министра державы. Дошла, прорвалась, убедила, привела.

— Именем покойного государя и волей вдовствующего двора! — гремит герольд. — Казнь остановить! Министра Ён Санмина за поднятие мятежа взять под стражу!

Площадь взрывается снова, но теперь иначе. Гвардия, услышав волю королевы, ударяет на мятежников с удвоенной силой. Те, кто колебался, переходят на сторону престола. Войско отца раскалывается кто-то бьётся до конца, кто-то бросает оружие.

Палач над моей шеей застывает. Поднимает меч и не опускает. Смотрит то на чиновникаЫйгымбу , то в сторону королевы. Приказ короля казнить. Приказ королевы остановить. Он не знает, кого слушать. Меч дрожит над моей шеей.

И в этот миг, этот единственный, растянувшийся в вечность миг, когда всё качается на лезвии,…

я чувствую её.

Хон Чжиа.

Не вижу чувствую. Изнутри.

Она начала обряд.

Это нельзя описать словами моего мира. И словами этого тоже нельзя.

Это как если бы кто-то начал вытягивать меня из меня самой. Через макушку, через грудь, через корни всего, что я есть. Холод не снаружи, а изнутри, из самой сердцевины. Тьма по краям зрения. И тянущее, засасывающее ощущение грани. Той самой грани между мирами, о которой говорила Чжиа. Она открывает её. Подо мной. Чтобы я провалилась за край, в ничто, в рассеяние. А моё пустое тело займёт она.

«В открытую, — звучит в гаснущем сознании её голос из той ночи в храме. — Я предупреждаю тебя честно. А когда я приду за тобой пусть это будет настоящая битва.»

Вот она. Битва.

Я цепляюсь за что? У меня нет рук в этой битве, нет тела, нет опоры. Только, я сама. Только воля. Только всё, что я люблю.

«Ёнсу, — думаю я, проваливаясь. — Суён. Сори. Мама. Папа. И Хван. И Хван. И Хван.»

Я держусь за них за каждое лицо, за каждое имя, как за камни в осыпающейся стене. Но Чжиа сильнее. У неё восемь лет голода. Восемь лет «домой любой ценой». Я чувствую, как мои пальцы несуществующие пальцы моей души соскальзывают. Как грань раскрывается шире. Как меня тянет за край.

«Нет, — думаю я. — Нет. Я хотела прожить этот финал сама. Я не дам ей. Не дам.»

Но я уже падаю.

И на самом дне.

В темноте под темнотой.

Там, где спала она…

просыпается Хварин.

Я не знаю, как это передать.

Всё это время все эти месяцы, она спала на дне меня. Я чувствовала её редко, смутно, как спящего, что во сне сжимает твою руку. Я думала, она просто эхо. Память тела. Остаток.

Я ошибалась.

Она была здесь. Всё время. Она слышала всё. Видела всё моими глазами. Она была со мной на банкете, в темнице, под цветущей вишней, у постели Ёнсу. Она прожила со мной, изнутри, всё то, что я прожила в её теле, под её именем, с её лицом.

И теперь, когда чужая рука потянулась вырвать меня и занять её тело,…

она просыпается.

И встаёт.

Я чувствую её впервые ясно, целиком, как человека рядом. Не врага. Не призрака. Сестру. Девушку, чью смерть я оплакивала в другом мире, в другой жизни. Девушку, которая пустила меня к себе гостьей, не захватчицей. Которая всё это время держала меня за руку на дне.

И она становится между мной и гранью.

— Нет, — говорит Хварин. Не вслух. Внутри. Голосом, который я слышу впервые и узнаю, как свой. — Не её. Эту жизнь прожила она. За меня. Лучшую часть. И ты её не получишь.

Я чувствую, как она отталкивает Чжиа. Как встаёт стеной. Как грань под нами захлопывается. Я перестаю падать. Меня выбрасывает обратно, в тело, в себя, в холодное серое утро на эшафоте.

А где-то там, в толпе, я слышу это, чувствую кожей, Хон Чжиа вскрикивает. Коротко, страшно. Её отбрасывает собственным же обрядом, ударившим назад, отражённым. Она падает на колени среди бегущей толпы, хватаясь за грудь, белая как мел. Не мёртвая. Живая. Но отброшенная. Проигравшая. Впервые за восемь лет проигравшая.

И в этот самый миг над площадью, перекрывая всё,…

— Опустить меч измена короне!!! — гремит голос вдовствующей королевы. Старческий, но твёрдый, как удар гонга. — Палач! Отойди от девушки! Немедленно!

И палач отходит.

Опускает меч. Делает шаг назад. Кланяется в сторону королевы.

А меня поднимают чьи-то руки. Разрезают верёвки на запястьях. И я, шатаясь, встаю на колени на эшафоте, и над хаосом площади, над звоном стали и криками, над раскалывающимся войском моего отца, над всем этим рухнувшим, перевёрнутым, переписанным миром…

я вижу его.

И Хван.

Он пробился. Он у самого эшафота. Спрыгивает с коня. Взбегает по ступеням. И на глазах у всей площади, у королевы, у толпы, у бога и чёрта обхватывает меня, поднимает, прижимает к себе так крепко, что трещат рёбра.

— Жива, — выдыхает он мне в волосы. Голос рвётся. — Жива. Жива. Жива.

— Жива, — шепчу я в его плечо. И цепляюсь за него связанными, затёкшими, дрожащими руками. — И Хван. Жива.

А внизу, на площади, гвардия королевы вяжет моего отца. Министра Ён Санмина. Который стоит прямой, бледный, с лицом, на котором впервые за всё время нет ни скорби, ни расчёта, ни маски. Только пустота. Пустота проигравшего.

Он поднимает голову. Находит меня глазами там, на эшафоте, в объятиях принца.

И смотрит.

И я не отвожу глаз. Как никогда не отводила. Как учила меня Хварин.

— Прощай, отец, — говорю я одними губами. — Я не та, кем ты меня считал. Я никогда ею не была.

Его уводят.

А я закрываю глаза, прижимаюсь к И Хвану и впервые за этот месяц, за эту вечность, за эту целую жизнь в чужом теле, под чужим именем,…

я чувствую, что выжила.

Что переписала.

Что сломала проклятую историю до конца.

Я не знаю ещё, какой ценой.

Я узнаю это через минуту, когда мир начнёт меня отпускать.

Но сейчас сейчас я просто стою на эшафоте, в кольце его рук, под серым плачущим небом, живая…

И это самая большая победа в моей жизни.

В обеих моих жизнях.

1Чхима-чогори (?????) традиционный женский костюм: широкая юбкачхима и короткая кофтачогори . Простой белыйчхима-чогори без украшений надевали на казнь. 2Грань здесь: граница между мирами в шаманском мировосприятии, которую можно «раскрыть» обрядом в момент, пограничный между жизнью и смертью.