Чтение онлайн

Жонглер посмотрел на главаря, тот кивком выразил согласие. У Гашека противно заскребло под ребром. Куница в одно движение снял кожаную куртку и бросил на скамейку, высоко закатал рукава рубахи. Подошел вплотную к мужчине со шрамом, присел перед ним на корточки и пристально вгляделся в измазанное кровью лицо.

– Я тут вспомнил, – стукнув себя по ноге, сказал один из наемников, – у меня ж инструменты есть. Принести?

Куница, не отводя глаз, протянул руку к столу, на котором лежал пустой деревянный поднос. С чувством произнес:

– Настоящему артисту к песне лютня не нужна.

Тонкая доска разломилась пополам о его колено. Отбросив одну из частей в сторону, Куница осторожно вытащил из другой длинную щепку.

– Спроси его, куда он дел мою заначку, – кивнул на пленника хорунжий, обматывая тканью разбитый кулак. Человек со шрамом рванулся и зарычал, когда двое навалились с обеих сторон ему на плечи. Куница обошел его со спины и зачем-то плюнул на щепку.

Ремесло он знал хорошо.

Очень скоро к горлу Гашека подступила горечь. Он не решился уйти, но старательно избегал смотреть на вопящего от боли пленника. «Сделаться бы сейчас глухим, как Сташ, – мысленно пожелал он. – Хоть ненадолго». Человек со шрамом сдался, когда в ход пошел жгут вокруг головы – следы этой пытки Гашек видел на лице Марко Ройды. Хорунжий послал кого-то за своим добром, а пленника ожидали угли из жаровни – отпускать его никто не собирался.

– Он тоже из ваших? – осторожно спросил Гашек одного из наемников. Тот помотал головой:

– Не, я его не знаю. А даже если был бы из наших, у Кулхавого тырить – себе дороже.

Гашек решил, что теперь не стыдно будет уйти, но вдруг заметил, как странно, дергано и резко, Куница разматывает жгут – а потом хорунжий злобно выкрикнул:

– Ну что ж ты! Только наделали углей! – Кулхавый оттянул голову пленника за волосы и с досадой разжал кулак: человек был мертв. Куница молча оттирал кровь с рук. Какая-то девушка, не обращая внимания на труп, вбежала в комнату с крынкой воды и плеснула ему на ладони. Гашек отвернулся.

Ночью ему снился Марко Ройда.

Он поднялся за полдень и набросился на еду, потом нашел где-то недурной браги, долго шатался по лестницам вверх и вниз. Второй этаж этого «приюта» был утыкан отдельными спальнями, первый, как червивое яблоко, изрыт коридорами и пространствами залов. Сиротки сновали туда-сюда, как муравьи, вечно что-то куда-то несли, почти всегда молчали. Гашек побывал почти в каждой незапертой комнате, не понимая, чего он, собственно, ищет. Утомившись, он плюхнулся на скамейку в одном из больших помещений, оторвал взгляд от синих занавесок и обнаружил, что напротив него сидит Куница.

– Сдается мне, ты чуток перебрал, – усмехнулся жонглер и сам сделал глоток браги.

– Отстань, – попросил Гашек и вытер лоб рукавом.

Куница пожал плечами:

– Как знаешь. Пойло и правда ничего.

«Я пил и получше, – хотел сказать Гашек, – только не помню, где».

– Слушай, – решил поинтересоваться он, – а ты как сюда попал?

– Гашек, – неожиданно посерьезнел Куница, – мы вчера вместе сюда пришли.

– Да нет, я про ханзу.

– А, это. Ну, Бруно нужен был умелец, кое-кого допросить, а я хотел путешествовать в приятной компании и ни в чем себе не отказывать. Как-то так и попал. А что?

– Да так… Я давно хотел спросить, что у тебя за история со Свидой?

– Нет у меня никакой истории, – попытался увернуться Куница. Гашек пристально посмотрел на него исподлобья, и жонглер взмахнул руками: – Ну, ладно, ладно. Помнишь, Батенс рассказывал про ректоршу?..

– Да быть не может, – поразился Гашек. – Тебе лет-то сколько?

– Тьфу ты, еще чего. Я ее сын, а не его. Хотя мне, знаешь, то и дело казалось, что она бабка моя, а не мать – такая была старая да ворчливая. Вот, мол, могла бы жить припеваючи с первым мужем, а сижу тут с вами, ем щи с соплями. В общем, с детства засел твой Свида у меня в печенке, а тут Ройда рассказал про Кирту, ну и…

Куница коротко чиркнул пальцем по шее. Гашек поморщился и вздохнул:

– Что с вами со всеми не так? Месть у вас какая-то… чрезмерная.

– Ты про Бруно, что ли? Ну, неправда. У него всегда есть причина, чтобы кровь пролить или поберечь. Не веришь? Тогда скажи-ка, почему ты еще живой?

– Ну, наверное, потому что я тоже ублюдок… – Куница сделал нетерпеливый жест, мол, продолжай, закончи мысль. Гашек будто бы на мгновение протрезвел: показалось, что это ему сейчас загнали под ноготь щепку. Он сглотнул и, преодолев себя, сказал: – Потому что я ублюдок Гельмута Ройды.

– То-то же, – поднял палец Куница. – Ты полезный ублюдок. Такие дела.

Какое поганое слово он выбрал – «полезный». Ублюдки никогда не бывают полезными, они рождаются, чтобы всем только мешать. Наверное, кто-то из них и правда везучий, кто-то чувствует хоть малую толику отцовской любви. Бруно, может, и чувствовал, Гашек – никогда, а мать оставила его без объяснений, как же это так получилось. Ему вдруг пришло в голову, что на самом деле от обстоятельств его рождения все время кто-нибудь что-то выигрывал: сперва жалование серебром, потом – права на землю, которая, будь он законным сыном, перешла бы от Гельмута к нему, теперь вот Бруно тоже собирается разыграть эту проклятую карту. Выходит, он и правда кому-то полезен.

– Да пошло оно все, – буркнул Гашек, вставая. – Я туда, наверх.

Куница пожал плечами и залпом допил брагу, но подниматься с места явно не собирался. Убеждать его Гашек не стал – он сам-то не был до конца уверен в том, что делает. Ноги несли его вверх по скрипучей лестнице, почти даже не заплетаясь.

Он толкнул крайнюю слева дверь: ей дали эту спальню, «чтобы шумные соседи беспокоили только с одной стороны».

Она расчесывала длинные темные волосы и задумчиво глядела куда-то в пустоту. Улыбнулась ему, услышав скрип дверных петель, отложила гребень, спросила, в чем дело. Гашек прочистил горло и сделал шаг в глубину маленькой комнаты. Танаис поднялась с кровати, за ней взметнулось серое облачко пыли. Они молчали, через стенку кто-то хохотал. Хаггедка повторила вопрос, назвав Гашека, кажется, по имени. В ушах как будто застряли пробки, которые кто-то выбивал изнутри. Он сделал вдох, ощутив сладкий запах печеных яблок, резко сократил расстояние и поцеловал ее в губы. Вышло не так смело, как он хотел, но теперь за него думали инстинкты: рука сама легла Танаис на талию, поцелуй стал глубже, объятия – теснее. Он провел ладонью по изгибу ее бедра и почувствовал легкую дрожь в пальцах, а потом пошатнулся от сильного удара кулаком в ухо.

Гашек опешил и не сразу понял, что произошло. Не оставив времени опомниться, она влепила ему пощечину, затем вторую, нисколько не жалея его лица. Напоследок, не сказав ни слова, Танаис развернула его за плечи и вытолкнула вон из комнаты, а Гашек, не успев сгруппироваться, влетел носом прямо в стену узкого коридора. Дверь за спиной шумно захлопнулась. «Только зажило», – посетовал про себя Гашек, вытирая рукавом хлынувшую из ноздрей кровь. Боли он почти не чувствовал – может быть, потому что брага ее притупила. Он решил, что на всякий случай хочет выпить еще, и спустился обратно вниз. Увидев его, Куница в первый раз за долгое время рассмеялся:

– Я смотрю, все прошло удачно!

– Дверью ошибся, – огрызнулся Гашек.

Сиротка без лишних разговоров поставила перед ним полную кружку. Благодарить ее он не стал.

Следующие пару дней он приходил в себя только урывками, и урывки были не из приятных. Все это ужасно о чем-то напоминало, громко зудело в затылке жирной назойливой мухой. Когда его стошнило второй или третий раз за ночь, Гашек отплевался и вдруг застыл, согнувшись над помойным ведром.

Этот звук и вонь, эта грязь и мерзость – все то, что он раньше так истово презирал. «Он пьет от бессилия, – говорил старый Свида о господине Войцехе, – или от страха. Может быть, от того и другого». Гашека вырвало снова, уже не брагой, и ему показалось, что он видит в склизкой жиже кровь. Она вот так же, такими крупными каплями, брызнула из шеи батрака с вилами, которого он убил просто потому, что никто ему не помешал бы. Кто же из них жесток по-настоящему: тот, кто считает, что восстанавливает справедливость, как Бруно, или он, Гашек, зарезавший несчастного смельчака? «И моего отца, – напомнила бы Итка. – Но я почти на тебя не злюсь».