Чтение онлайн

– Теперь вытяни руки, – велел Фирюль.

Она вытянула – и нащупала голый череп.

– Ой, – резко вдохнула она, но пальцы не одернула. – Что это за… чьи это кости?

– Еще правее, – нетерпеливо подсказывал он, – чуток вперед.

– Зачем… – собиралась госпожа наконец возмутиться тем обстоятельством, что среди ночи копалась в разоренном кургане, но не договорила. Она случайно коснулась не кома мерзлой земли, не гладкой кости, а аккуратно обструганной деревяшки. И сразу поняла: они здесь за этим.

– Ну, что? – присел рядом с ней Фирюль. – Ты его чувствуешь?

– Кого? – окончательно растерялась она. Протянула ему находку: – Ничего я не чувствую. Забирай.

– Нет-нет-нет, – отрезал он и снова заговорил сверху: – Я даже трогать не буду. Вон как плохо кончил господин Вернер, ни одной косточки целой в руках.

Она в ужасе отшатнулась от старого кургана. Старуха точно убьет их, если узнает, что они потревожили дух ее мужа. Фирюль как будто бы совсем ничего не боялся: сунул ей в руку какой-то шнурок, велел повесить пока деревяшку на шею, а по возвращении в усадьбу спрятать в одной ей известном месте. Она смутилась:

– Как ты пронюхал про мой тайник?

– Раньше там был мой тайник, – посмеялся он, снова заработав лопатой. – Ты не так безнадежна, раз выбрала это место, чтобы прятать монетки от госпожи.

Она не до конца понимала, хвалил он ее или опять издевался. Ей выдавали немного серебра время от времени, но не особенно следили за тем, на что она его тратила – и тратила ли вообще. Однажды она подумала, что было бы недурно скопить денег на всякий случай: как говорили в деревне, на черный день. «Каждый день у меня чернее черного», – мысленно причитала она, закладывая новую монетку в тайник у порога своей комнатушки. Его прикрывала обычная доска, примечательная разве что на ощупь – не такая гладкая, как те, что лежали рядом. Даже теперь госпожа находила это место без труда. «Я не так безнадежна? – повторила она про себя. – Да я всем вам еще покажу».

– Жаль, госпожа Нишка не может остаться в Кирте насовсем, – высказала она свое сокровенное желание.

– Да пусть возвращается, – ответил запыхавшийся Фирюль. – То-то обрадуется, когда ей скажут, что скоро приедет Лукия Корсах.

Ее передернуло от этого имени: после свадьбы Отто многое рассказал о людях, которые отдали приказ об убийстве невесты. Хотя как раз Лукия, родная сестра владыки, «лучезарная госпожа», была светлым пятном на репутации своей семьи – о ней ходила добрая слава, и за руку еще молодой вдовы боролись сразу несколько претендентов. Она не запомнила, как их звали, да это было и не слишком-то важно: кажется, все они получили отказ.

– Говорят, она самая красивая женщина на свете, – вздохнула госпожа, думая: «И счастливая – ей позволено выбирать жениха».

Фирюль пренебрежительно хмыкнул.

– Не люблю блондинок. Да и толку от той красоты, если за ней не дадут приданого.

– Как не дадут? – удивилась госпожа. – Она же из Корсахов, а Корсахи сидят в самой Столице.

– Сидят да яйца высиживают. В долгах как в шелках, – бросил он небрежно. – Я здесь закончил. Поехали, пока нас не хватились.

– Так что это такое? – спросила она, перебирая в пальцах шнурок на шее.

– Хаггедцы говорят маззан идервааса, или «корень высокой сосны». Я зову его бабским талисманом, – сказал он и шумно высморкался. – Вообще-то я думал, он на тебя подействует, но… ладно, видимости будет достаточно. Поболтаем в усадьбе, хорошо?

«Ох и дурно все это пахнет, – покачала головой она, – хотя что мне с того, если ветер дует в сторону старухи?» Фирюль поплотнее прибил землю лопатой. Она спрятала талисман под платье и с готовностью подала ему руку.

Обратный путь они проделали молча и будто бы даже быстрее, чем раньше. Сонная усадьба встретила их настороженной тишиной. Только в ее стенах госпожа в полной мере почувствовала, насколько сильно замерзла. Фирюль провел ее к спальне почти прямым путем, явно торопился. «Неужто околел тоже», – хотелось ей уколоть его за все те насмешки, которые раньше приходилось терпеть. И все-таки она была ему благодарна – в первую очередь за то, что он хотя бы на время избавил ее от ночного гостя. Фирюль толкнул дверь, а потом очень тяжело и протяжно выдохнул. Его пальцы так больно сдавили запястье, что она ойкнула:

– Пусти!

– В самом деле, Фирюль, – с притворным осуждением в голосе произнес Отто, и сердце ее ухнуло в пятки. – Может, расскажешь, куда ты водил на ночь глядя мою жену?

Глава 19. Пятерка мечей

– Я запомню имя твое, Горун из Жильмы, сын… чтоб я помнил, какого-то мельника и, полагаю, его жены. Да коснусь я последним земли кургана твоего…

Берстонские похороны – дело ответственное и сложное. Гашек присутствовал при многих обрядах, но весь порядок, от начала и до конца, воспроизвести, наверное, не смог бы. С ним всегда был кто-нибудь, кто брал на себя эту задачу – обычно, конечно, Свида. Накрапывал, усиливаясь, склизкий дождь: хорошо, что курган над телом уже насыпали. На порывистом ветру волосы неудобно лезли в глаза, и Гашек подумал: «Нужно бы их остричь». Бруно, обросший уже на два пальца, поднял над могилой бурдюк с водой.

А не родись на свет Войцех Ольшанский, все могло быть совсем иначе.

О том, что скоро погода взбесится, они уже догадывались, оставляя на подступах к лесному убежищу коней и мулов. «Не лезь на рожон, – говорили Гашеку, – мы достанем его сами». У него чесались ожоги на руках и постоянно хотелось пить – может быть, оттого, что он снова видел, как занимается пламенем деревянный дом. «Ее там нет, – мысленно твердил он, – она теперь может о себе позаботиться». На живом полотне из огня и дыма чернела фигура человека: он держал в руках булаву и овальный щит.

Марко Ройда встретил их без страха. Он надел какую-то старую, плохо подогнанную броню, не нашел даже шлема. По пути они обошли несколько ловушек, и непохоже было, что он приготовил для них еще. Он шел на смерть и точно знал об этом, но Гашек не испытывал к нему сочувствия, только горькую, колючую злобу: не стоил этот человек их с Иткой разлада.

– И снова здравствуй, – выкрикнул Бруно, доставая из ножен меч, – могучий Крушитель Черепов.

Он ничего не ответил. Саттар, с секирой наперевес и бешеным от ненависти взглядом, напоминал голодного шатуна; вместе с главарем они обходили Марко с двух сторон, сжимали смертельные тиски. Куница следил за ними на расстоянии, держа наготове свои топоры – ему хаггедец тоже намекал, что после ранения в этот бой лучше не ввязываться. Танаис, вооруженная только луком, выпустившим подожженные стрелы, будто вовсе не намерена была участвовать: она, мягко улыбаясь, наблюдала со стороны, как мать за играющими детьми.

– Быстрее расскажешь, куда дел Корень – быстрее сдохнешь, – предпринял бесплодную попытку Саттар. Плохие у них на руках были карты. Ройда тоже это понимал.

– Я наговорился на всю жизнь вперед, – ответил он, сморщив рассеченный шрамом лоб, как будто у него закололо в ребрах. Куница то ли кашлянул, то ли усмехнулся. Из глубины леса что-то залаяло. Пожав плечами, словно бы говоря: «Как знаешь», главарь первым пошел в атаку. За ним, выругавшись, последовал и Саттар.

Хлесткий лай, надвигаясь рывками, как волны, обращался в тягучий вой. Хаггедец был медленнее Марко, а Бруно при всем своем опыте явно проигрывал ему в мастерстве, но силы оказались равны – в достаточной степени, чтобы сделать этот бой мучительно долгим. Ветер потянул на них полотно дымовой завесы. Живыми стрелами разорвала его стая диких собак.

Одну из них Ройда убил еще в прыжке, остальные три, безумные, брызжущие слюной, словно не видавшие пищи много дней, окружили его и грызлись насмерть. Саттар и Бруно воспользовались передышкой, а потом, когда собаки, сбитые с толку неистовым гневом отчаянного человека, заскулили и осеклись – напали снова. Гашек порывался вмешаться, но одергивал себя, повторяя, что будет помехой, а не подспорьем. Ройда, прикрываясь щитом от атаки главаря, булавой разбил морду черному псу, и громила зашипел от боли. Раненая собака, брошенная своим хозяином, стала путаться у него под ногами. Саттар рычал, смешивая берстонские ругательства с хаггедскими. Еще несколько крепких ударов, и все озлобленные псы с кровавыми, страшными мордами погибли, так и не выполнив своей задачи. Бруно метался из стороны в сторону. Марко позиций не сдавал.