Чтение онлайн

— Щедрое предложение, мистер Порки, но… я работаю один, понимаете? Волк-одиночка.

— Знавал я одного волка-одиночку, настоящего. Странный тип, всё выл на луну. Пришлось в конце концов пришить.

С этими словами он нажал кнопку на своём черепаховом столике, и весь кото-трамвай ожил, заурчав. Комната слегка качнулась, когда транспортное средство распрямило ноги. Даже столик удивился: он двинулся к двери, может, со скоростью полмиллиметра в час. Я был не настолько быстр.

— Эй, что это? — Из окна я видел, как мы отъезжаем от казино.

— Пожалуйста, мистер Червяк, присядьте. Не ровен час, упадёте.

Я уже думал об аварии, которую устрою, и, может, о том, чтобы взяться за Хрюка и Хряка, вырвать этих визгунов с корнем, как вдруг в дверь вваливаются свинопацаны, потные и тяжёлые, и следующую часть червь уже унёс, унёс во тьму.

Вот почему я должен это записывать, пытаться связать разрозненные части истории, пока она не исчезла.

Из тьмы я помню, как мы бежали по улицам, эта Манки-Фанки рядом со мной, а хрюканье настигало всё ближе. Нас выпустили на просторах обширного генетического поместья. Со всех сторон тянуло острым запахом секса, огромные чаны, в которых варили первичный бульон. Я слышал, как приближается кото-трамвай и топот копытцев свинослужителей, но не смел оглянуться, просто бежал. Я из последних сил старался не отстать от обезьянки, особенно когда она стала взбираться по лестнице, прикреплённой к одному из чанов.

Лазанье не входило в мои последние увлечения, но меня тащил страх. Чаны были размером с церкви, открытые сверху, с обзорной платформой по внешнему краю. При взгляде вниз меня затошнило, потому что там плавала какая-то громадина. Бог знает что. Поэтому я обернулся, чтобы взглянуть через другой край.

Свинопацаны, конечно, ошалели, потому что вы когда-нибудь видели, как свинья лезет по лестнице? Один из них вытащил пистолет. Металл подо мной пробило пулей, и из чана хлынул поток бульона. Кто-то внизу завизжал, когда эта жижа на него попала. Затем кото-трамвай начал карабкаться по чану и справился бы, если бы Порки не был так расточителен с аксессуарами на борту. Одна секунда — машина ползёт ко мне, следующая — нависает, поскольку поле для мини-гольфа на её спине медленно смещает центр тяжести.

Как и любой кот, он попытался приземлиться на лапы, исполнив тот самый воздушный танцевальный твист, который почти всегда срабатывает. Почти всегда… но на этот раз его впившиеся когти унесли с собой часть чана. Слишком большой вес.

Мы не стали дожидаться криков свиней, когда вся эта похлёбка обрушилась той ночью. Манки-Фанки просто взяла меня за руку, и вместе мы прыгали с чана на чан, от вида к виду, от тьмы к тьме, к…

Я только что прочёл эту запись Манки. Каждую ночь мы это делаем: я читаю из старых дневников по мере того, как воспоминания угасают, а она пытается собрать для меня прошлое. Она утверждает, что была моим другом детства, что мы вместе воровали рыбу из чанов, когда были маленькими, и поэтому она спасла меня от Порки, но я должен верить ей на слово.

В последнее время я должен верить на слово всем.

Странно, но я вполне готов к тому дню, когда червь заберёт всё. Я даже не думаю больше об операции. Не знаю, может, червь идёт мне на пользу. Просто жить, не думая ни о чём? Да, неважно. Но читать дневники — это мука, и, возможно, это моё последнее путешествие в прошлое. Слишком многое из того, что я читаю, больше не имеет смысла.

Я не могу вспомнить, как выглядит Малыш Сигнал, например, и что, чёрт возьми, такое гиперкости? Так глубоко зашло, что я не помню даже, как выгляжу сам, без помощи зеркала, или выражение в глазах Манки, когда мы целуемся.

И все истории исчезают, одна за другой за другой…

Покупая волшебный товар,

Дети торгуются — адский раздор;

А юный сутенёр

Впадает в ступор,

Увидев отца без подпор.

Вся книга — сборная солянка;

Ребёнка заводит будильник-игрушка;

Реклама — в ударе,

Диджей — в «угаре»,

И Годзилле — удар по яйцам.

Бомж-робоканнибал — вот так номер;

Поп-звезда по имени Янус — в коме;

Мокрый, как тряпка,

Убит фетишем слабым;

А жук закуривает задницей.

Дождь, словно слёзы, струится

На гопников с пиксельной рожей;

Снова диджей «в трансе»,

Что Нун сказать нам хочет?

Он в клубах не бывал десять лет.

Робот в Нью-Йорке свихнулся,

С языком в животе — мерзко!

Зеркала убегают;

Книги читая — убивают;

Всё стащил у Борхеса, Хорхе Луиса.

Стиль — маниакально-френетичный,

Язык искажён-генетичный;

Дика воскрешает,

С «Великолепной пятёркой» спаривает

В акробатике буквенно-ритмичной.

О, тут извращений — вагон!

Пушки, шлюхи, наркота — мильон!

Критикам — хулить её,

Властям — запретить её,

Или выставить в витрине окон!

И много лет спустя, когда маленький Томми сильно повзрослел и стал не таким уж маленьким, он примерял костюм-хамелеон в девятом магазине, как вдруг почувствовал лёгкую боль во лбу. Попросив у продавца стакан тени, он присел на мгновение, чтобы успокоить нервы. Костюм, заметив его настроение, ослабился вокруг шеи и груди, а затем сменил свой вычурный серебряный цвет на успокаивающий пастельно-голубой. Теневой сок покрыл боль своей тёмной и нежной рукой, и вместе, костюм и тень, сделали всё возможное, чтобы избавить Томаса от дискомфорта.

Продавец спросил, всё ли в порядке, и Томас ответил, что да, спасибо, и сколько стоит костюм? Сделка была заключена, и продавец спросил, не хочет ли он, чтобы его завернули. Томас сказал, что нет, он наденет его сейчас, и, пожалуйста, избавьтесь от его старой одежды.

Затем Томас встал, чтобы переложить кошелёк в новую куртку. Куртка сделала карман как раз там, где лежала его рука. Но когда он засунул руку в карман, что-то твёрдое и тёплое стукнулось о его пальцы. Он вытащил руку и увидел, что держит ключ, золотой ключ. Продавец удивился, увидев его там, и был озадачен, ведь кармана не существовало ещё секунду назад.

И тогда Томас пошёл домой, размышляя, не будет ли кото-трамвай мудрее, учитывая его состояние. Вместо этого он решил, что прогулка пойдёт ему на пользу, и костюм согласился, превратившись в крепкий анорак, а туфли — в прогулочные ботинки. Однако вскоре Томас обнаружил, что заблудился, чего с ним не случалось много лет, и он удивился, не построили ли здесь новую торговую галерею, потому что таких пассажей он раньше не видел.

Он зашёл в первый дружелюбный киоск, чьи прилавки были заполнены компас-жуками различных направлений. Он купил одного на «дом-магазин», проглотил его и немедленно почувствовал себя лучше. Позволив жуку внутри своего желудка вести его, он уверенно двинулся по странным и извилистым улицам. Но по мере продвижения места становились всё менее и менее знакомыми. Всё больше магазинов были заколочены, а улицы почти безлюдны. В конце концов он вышел на район, который, как ему показалось, он узнал: небольшой участок газона с одиноким деревом и скамейкой. И здесь Томас отдохнул какое-то время и уснул. А его костюм, медленно и нежно, превратился в длинную, струящуюся ночную рубашку. Он увидел сон, первый за много лет, об ушедшей матери и отважных шоппинг-экспедициях своей юности.

Когда он проснулся, была уже искусственная ночь, и искусственная луна висела в небе пассажа. Странно, но его костюм не изменил своей длинной, струящейся формы. Площадь была совершенно пуста, и лишь один магазин всё ещё шептал в тусклом свете. Вывеска над дверным проёмом была на языке, которого он не понимал. Он больше не чувствовал направлений в животе, а головная боль была без тени и почти как давно забытая мысль.

Итак, он вошёл в магазин.

Он был наполнен всеми вещами, которые он когда-либо покупал, и всеми вещами, о покупке которых он когда-то мечтал. Пенни-призраки и птичьи башмачки, словесные яйца и печенье-песня, дымные карты и семена щенков, и все тени мира были выставлены на витринах, словно куски успокаивающего ночного неба. Засунув руку во внезапно возникший карман своего халата, Томас обнаружил там один пенни старой монетой. На него он купил одинокого, шепчущего призрака.