Чтение онлайн

– Послушай, ты сейчас про зонт?

– Про какой зонт?

Как часто в вагонах метро, в автобусах, в трамваях я встречаю известных футболистов и писателей. Несколько раз видел Пеле и Месси, Фицджеральда, один раз Достоевского. Уайльд, по-моему, следит за мной. До знакомства с Руби частенько встречал еще порноактрис. По старой памяти еще и сейчас бывает. А например, хозяин нашей квартиры - вылитый Ги Де Мопосан, только без усов и бороды.

Остановка. Вошла женщина. Кофточка из шторы, беспомощный макияж сорокалетних женщин. Парень напротив сразу же уступил ей место, а она не стала садиться. Почему вы не сели? Почему не дали ему почувствовать себя мужчиной? Ну как так можно? Посмотрите на его бицепс. И перстень. Он хочет чувствовать себя мужчиной.

За женщиной следом девушка с оранжевым шарфом и парень с оранжевым рюкзаком. У девушки разноцветные волосы, у парня дырка на коленке. Как будто вместе. Или нет? Нет, знакомые так не смотрят, не переводят взгляда при встрече. Потупились оба, как будто задумались. Думают о том, значит ли это цветовое совпадение что-нибудь? Он думает, как познакомиться с ней, а она думает, познакомится или нет, скорее нет - как всегда. И даже не знаешь, слишком ты хороша, чтобы с тобою знакомились, или же недостаточно. А если бы они познакомились? Начали бы вместе чему-нибудь поклоняться? Такие как они должны чему-то поклоняться. Служить. Познакомить их? Выдумать имена, подойти и представить друг другу. Знакомьтесь, это Леопольд. А это Джиорджина.

Есть люди, которые в молодости выглядят очень нежно, как лепестки цветка, но в старости увядают точно так же. Порой, эта разница пугает. А есть люди погрубее, которые никогда не выглядят очень молодо, но и с возрастом почти не меняются. Эти двое из таких - прочных.

Площадь стихов. На следующей выходить. Уступим вошедшим, свободных мест не нашедшим.

Я стоял около дверей трамвая, передо мной стоял мужчина - чуть ниже меня, в черной кожаной куртке. Он тоже собирался выходить, и вдруг я поймал себя на том, что думаю, куда его ударить: в спину, в шею, или в голову. Что он встал передо мной? Ну подумаешь, пусть стоит. Что мне? Откуда такая агрессия? Словно бы раскаявшись, стал его мысленно целовать. А потом и женщину рядом с ним, и другого мужчину - если бы не нужно было выходить, перецеловал бы весь трамвай.

А на выходе чуть не столкнулся с парнем, трепещущим над изысканным букетом. Слишком изысканным для трамвая. Дорогого стоило. Надеюсь, она тоже этого стоит.

Помню, я тоже покупал букет. И тоже купил слишком - слишком для похорон. Все смотрели и думали, что я иду к девушке, а я шел на похороны. Стоял в церкви с букетом, вдыхал ладан, дым от потухшей свечки вился плеткой. И на мне была куртка-хамелеон, которая меняет цвет по вашему желанию. Моя была на восемь цветов. Ходишь белый или цветной, пока не запачкается. Потом переключаешь на черный или коричневый. А на похоронах переключатель заело, и костюм стал менять цвета без остановки. Все стояли понурые, кто-то смахивал слезу, кто-то крепился. Все в черном. И я - переливаюсь радугой. В самый подходящий момент.

Впереди меня шел парень с невероятно мясистыми ушами. Блин, парень, у тебя такие мясистые уши, - подумал я даже с некоторой завистью. Хотя мне совсем не нравятся мясистые уши. Просто они были ну очень мясистые. Вообще, уши можно разделить по степени мясистости. Бывают мясистые, как курага, а бывают совсем тонкие - восковые.

Над входом огромные часы. Над всеми вокзалами всегда висят часы. Структура подчиненности. Крыша полукругом уходит вдаль. Железная дорога как молния-застежка. И поезд скользит как замочек. Расстегая будущее и застегая прошлое. На пятый путь прибывает поезд хркчшпчшк.

Пара человек встречающих. Одинокий мужчина и одинокая женщина. Мужчина весь в черном, женщина слушает телефон. Молча и терпеливо она слушает минуты две, потом не выдерживает и в накипающем гневе отчаяния:

– Гарри, говори без слов!

Кажется, у мужчины второй подбородок, издалека не разобрать. Второй подбородок бывает наеденный, а бывает от природы. Обычно прилагается к птичьему лицу. А носов, наверное, столько же, сколько национальностей. Встретились как-то нос-испанец и нос-итальянец. Лицом к лицу.

Поезд показался вдали, в дали, в дымке. Предвестник. Если бы у меня было черно-белое зрение, я бы насладился его приближением вдвойне. Поезда медленно стареют. Почти как люди. Кажется, что будет двигаться все медленнее и медленнее, но никогда не остановится. Стрела, летящая в спину Ахиллесу, который тщится догнать черепаху.

Двери открылись и поезд выдохнул - людей.

Облака пара рассеивались, клубясь. Я вышел в облака, на перрон. Аромат сдобы, которую поспешно ел носильщик в двух шагах от меня, тянулся в воздухе ванильной лозой, и это был аромат свободы. Я обвел взглядом пестро-серую толпу, спешащие чемоданы и поспешил со своим чемоданом к выходу. Сделав несколько шагов, я увидел Чари. Он стоял неподвижно и ровно, глядя на меня с легкой усмешкой, как бы чуть с высоты. С высоты, которую можно простить. Темные глаза его смотрели с едва уловимым прищуром, в узоре губ угадывалась линия латиноамериканского континента, одежда была незатейлива: серый балахон, черные штаны, красные, видавшие виды кроссовки. Незаурядность внутреннюю он как бы скрывал под заурядностью внешнею. Не для того, чтобы что-то скрывать, а чтобы не досаждали. Во всем его виде, простом и прямом, при известной проницательности можно было угадать творческую волю. "Дорога там, где иду я". Если бы он был книгой, ему бы пошло такое заглавие.

Кажется, с последней нашей встречи у него появились залысины. Что вперед, лысина или седина?
– иногда я задаюсь этим вопросом. Что выбрать? У каждого из этих состояний свои преимущества. Лысина - гладкость. Это загадочное состояние гладкой головы, мне пока что неведомое. Седина - это все-таки статус, что ни говорите, а седой человек повидал жизнь. Даже не знаю. "Всё, пожалуйста".

Как там Руби, интересно? Занятно, что за весь этот год я никогда не скучал по ней так сильно, как сейчас, за, может быть, несколько часов до встречи. "До встречи", - когда-то прощались мы. И я отворачивался последним

он вышел из вагона последним. На перроне никого уже не было - все разошлись. Огляделся по сторонам с привычным выражением - словно над головами. Как оглядываются в кино, выходя на переполненный вокзал. Кажется, не узнал меня, пошел навстречу - и тут разглядел. Улыбка изменила его слегка вытянутое лицо, так что он стал похож на утенка из старого мультика. Вскинул свободную от чемодана правую руку и помахал мне - словно нас разделяла толпа.

Чемодан?

Одет он был незатейливо. Ботиночки, брюки, не то кофта, не то жилет, - все ношеное уже не первый год. Но очень как-то все шло одно к одному. Это у них с Руби в крови. Ростки древних корней. Их отец принадлежал к какому-то шотландскому клану. Когда у него не заладились дела на швейной фабрике (которую он построил в молодости еще со своим отцом), он свалился в колодец. Специально или нет - неизвестно. Фабрику и дом пришлось продать, чтобы заплатить долги. Мать, никогда до этого не работавшая, устроилась поварихой. Иногда присылает нам с Руби вкусную еду. Денег не принимает - дарим подарки.

Вокзалы созданы для объятий - и мы не были оригинальны. Тэвери сдал чемодан в камеру хранения (оказывается, он решил переехать). Это в его стиле - просто приехать с чемоданом.

Мы вышли из здания вокзала, античный портик с четырьмя колоннами остался за нашей спиной. Освещенные солнцем мы спускались по ступеням лестницы

каждый шаг был легок и пружинист. Сбежав по лестнице, словно древнегреческие школьники, мы шли куда-то, ведомые внутренним чувством направления, как ходят слепые. Смотрели мы мало, видели еще меньше, а если и видели, то совсем не то.

– Ну и как ты опишешь город?

– Пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж, пиздеж...

– Я понял.

– И это лишь малая часть пиздежа, с которым мы имеем тут дело. Люди тут так приспособлены к приему и передаче информации, что это действует как маскировка. Такие глупые люди встречаются, просто немыслимо. Но пока не узнаешь человека поближе, не можешь его распознать. Говорит как все, и всё то же самое. И они здесь не могут молчать. Им обязательно нужно что-нибудь произносить - хоть что-нибудь, но произносить. Это даже не разговор, это - произношение.