Чтение онлайн

Он медленно подходит ко мне и я инстинктивно вжимаюсь лопатками в стену, пряча телефон за спину, словно школьница. Сейчас он начнет орать за то, что я не на площадке.

Он молча останавливается совсем близко, но не вторгается в мое пространство грубо, как обычно. Его взгляд скользит по моему лицу, по новому макияжу, но задерживается не на шикарном платье-футляре, а на моих дрожащих губах и побелевших костяшках пальцев.

— Тебе идет, — ровно произносит он, но голос звучит глуше обычного. — Выглядишь дорого.

— Я не вещь, — огрызаюсь я по привычке, но голос срывается. — И у меня есть личная жизнь. Мой... мой парень ждет меня.

Максим хмурится. В его глазах на секунду мелькает что-то похожее на... беспокойство? Или брезгливость?

— Твой парень? — переспрашивает он, и в голосе звенит сталь. — Тот, который сейчас кидается на ворота и пытается выломать секцию забора?

— Он... он просто волнуется. Он эмоциональный. — я холодею от слов Беркутова.

— Эмоциональный? — Максим делает шаг ко мне, и теперь его лицо оказывается на уровне моего. — Аня, послушай меня. Я видел записи с камер — у него стеклянные глаза. Он орет на охрану матом, бьет ногами по металлу и не реагирует на слова. Это больше похоже не на простые эмоции, а на истерику.

— Ты его не знаешь!

— Я знаю этот тип людей, — жестко обрывает он. — Они компенсируют свою несостоятельность агрессией. Сегодня он ломится в закрытые двери «от любви», а завтра ударит тебя, потому что ему покажется, что ты не так посмотрела на официанта.

Меня словно бьет током, а щека вдруг начинает гореть фантомной болью.

«Прости, малышка, я не хотел! Я просто не сдержался, я так тебя люблю, я приревновал...»

— Он никогда меня не ударит! — выдыхаю я, но внутри всё сжимается, потому что я вспоминаю пощечину, полученную месяцем ранее, и то, как Егор сжимал мое запястье сегодня утром. Перед глазами встает его пустой стеклянный взгляд — первое что я увидела, открыв глаза сегодня утром.

Максим видит этот страх — он считывает его мгновенно. Его взгляд смягчается, но лишь на долю секунды. Он поднимает руку, и я дергаюсь, ожидая удара или захвата, но он лишь опирается ладонью о стену рядом с моей головой.

— Ты боишься его, — утвердительно произносит мужчина в сантиметрах от меня. — Я вижу, как у тебя трясутся руки. Ты боишься, что он устроит сцену. Боишься его реакции. Разве это любовь, Аня? Жить в ожидании взрыва?

— Уходи, — шепчу я, отводя глаза. — Это не твое дело.

— Мое, — отрезает он. — Ты мой проект, моя инвестиция, и я не позволю какому-то психопату расшатывать тебе нервы перед выступлением. Он думает, что спасает тебя? Метит территорию? — Беркутов усмехается. — Пусть остынет. Я дал распоряжение охране не трогать его, пока он за периметром. Но если он сделает хоть шаг внутрь... если он хоть пальцем к тебе прикоснется в таком состоянии... я его закрою. Я даю тебе слово, Аня.

Я поднимаю на него глаза и вижу уверенность и решительность, которая только подкрепляет его слова.

— Почему тебе не всё равно? Я же просто «вещь за пять миллионов». — тихо шепчу.

Мужчина молчит мгновение, разглядывая мои губы, как будто ищет правильные слова.

— Потому что вещи не дрожат от страха, когда им звонит «любимый», — глухо отвечает он. — И потому что эта территория... эта чертова территория уже занята.

Он резко отстраняется, словно сказал слишком много и в это же мгновение маска холодного босса возвращается на место.

— У тебя еще два часа съемки. Приведи себя в порядок, у тебя тушь потекла. И скажи своему «Ромео», чтобы уезжал. Я не люблю, когда под моими окнами устраивают цирк.

Он разворачивается и уверенными шагами идет прочь.

— И, Аня? — он останавливается на повороте, не оборачиваясь. — Пионы, которые он привез... они уже завяли. Я распорядился выбросить их, а в гримерке стоят розы. Они живут дольше, как и моя память.

С последними словами он скрывается за углом, оставив меня одну, переваривать весь хаос, который творится вокруг меня.

Я сползаю по стене, закрывая лицо руками. Максим прав. Господи, как же страшно признавать, но этот циничный тиран прав. Я боюсь Егора и его безумной “заботы”, которая все больше походит на одержимость.

Рядом с Беркутовым я чувствую страх, ощущаю себя загнанной жертвой, но еще я чувствую...огромную, сокрушительную силу. А рядом с Егором я начинаю чувствовать только липкую паутину безумия.

Я переодеваюсь и уже собираюсь выходить из ресторана, как мне преграждает путь здоровенный амбал в черном костюме.

— Максим Александрович распорядился доставить вас домой, — ледяным тоном сообщает начальник охраны, пропуская меня вперед к выходу и открывая дверь большого черного авто.

Я сижу на заднем сиденье, утопая в бежевой коже. Здесь пахнет так же, как от Максима — дорогим деревом, чистотой и амброй. На коленях у меня лежит огромный букет темно-бордовых роз. Стебли длинные, толстые, шипы снизу срезаны, а бутоны темно-бордовые — как цвет крови.

Я должна была их выбросить. Я знаю, что должна была, но я не смогла.

Пока машина плавно едет по городу, я смотрю на ночной город и наконец-то выдыхаю — сегодняшний день казался бесконечно долгим, и усталость в теле заметно дает о себе знать.

Машина плавно тормозит у моего подъезда, и на фоне облупленной пятиэтажки этот автомобиль выглядит инородным телом, будто его не должно здесь быть.

— Приехали, Анна Витальевна, — молчаливый водитель выходит и открывает мне дверь.

— Спасибо, дальше я сама, — быстро отвечаю, надеясь наконец остаться одна.

— Я подожду, пока вы войдете в подъезд, — кивает он, сканируя двор взглядом терминатора. — Распоряжение босса.

Я набираю код, чувствуя спиной этот внимательный взгляд. Дверь пищит, впуская меня в темноту парадной. Лифт не работает, мне приходится подниматься на третий этаж пешком и стук каблуков по бетонным ступеням эхом разносится по всему подъезду.

Я поднимаюсь на свой этаж — на площадке темно — лампочку снова выкрутили, но это не мешает мне разглядеть темный силуэт у моей двери.

Егор сидит на корточках прямо у моей двери, прислонившись спиной к косяку. Он похож на брошенного, побитого пса. Голова опущена на колени, руки безвольно висят вдоль тела. При звуке моих шагов он вздрагивает и медленно поднимает голову.

— Аня... — его голос хрипит, а запах перегара чувствуется даже на расстоянии пары метров.

Он с трудом поднимается, опираясь о стену. Его куртка мокрая, волосы прилипли к лбу. Он выглядит таким жалким, таким несчастным, что злость, кипевшая во мне, на секунду уступает место жалости.